Громкое дело. Роман

Ты прости мне ночи,

Что дарю я не тебе,

Но я знаю хочешь

Быть со мной наедине.

Мухин опустил стекло в дверце, стряхнул на улицу пепел сигареты, смачно сплюнул в открытую щель и подпел Никите:

– Ла-ла-лай, лай-лай, лай-лай.

Когда песня кончилась, Мухин сделал тише звук.

– Ну чего ты хотел спросить-то? – обратился он к Шарову.

– Как чего? Зачем вызывал-то?

Мухин просверлил Шарова страшным убийственным взглядом.

– Много вопросов задаёшь, Миша.

– Валер, честно говоря, мне очень страшно… Я боюсь…

– Чего ты боишься?

– Как чего? А вдруг нас это… Поймают… Накажут…

– Этого не бойся.

Пока ты под моим началом работаешь, ничего с тобой не случится.

Мухин и Шаров сидели в серебристой японской иномарке. Эта машина была оформлена на Шарова, который был агентом Мухина. Ездил же на ней и был её фактическим владельцем Мухин.

Мухин курил сигарету за сигаретой.

– Валер, угости меня тоже сигаретой, – попросил Шаров.

– Возьми.

Шаров был невысоким худым неприметным мужчиной с маленькой головой и маленькими чертами лица.

У него были редкие пегие местами слипшиеся волосы. Ему было тридцать два года.

– Валер, ты нервничаешь, – заметил Шаров.

– Тебе показалось.

– Я вижу, тебя беспокоят какие-то плохие мысли.

– Всё хорошо. Тебе, Миш, будет поручено сделать очень важное дело. Найди людей, человека три в идеале, и подговори их совершить ограбление богатой семьи, адрес я тебе дам.

– Валер, они же убьют меня…

– Да не ссы ты.

– А, если они меня заставят с ними идти на дело?

– Тебе придётся с ними идти на дело по-любому.

– Валер, ты меня хочешь закрыть? Я не выдержу тюрьмы. Лучше сразу здесь меня застрели.

– Да не ной ты. Всё будет ровно. Тебя мы незаметно выпустим, дадим уйти, а этих, которых ты найдёшь, примем по полной программе.

– Где же мне таких найти лихих разбойников? Это не бомжей подставлять да алкашей, давая им для передачи пакеты с оружием.

– Ищи лучше всего среди тех, кто раньше сидел. Они наверняка согласятся.

Михаил Шаров с трудом проснулся около полудня.

Он спокойно мог спать более десяти и даже больше часов. Больше всего в этой жизни он не любил работать. Ему приходилось работать; надо было на что-то жить, да и мать требовала, чтобы он трудился. Он работал озеленителем, грузчиком, курьером, и даже менеджером (две недели); но ничего не мог поделать с сильным отвращением к труду и через какое-то время забросил это неблагодарное дело. Он нигде не работал уже более шести лет.