Дочь за отца. Зов крови

Она сейчас попробует. Как ее учила тетя Люба.

Продолжая махать руками, Лида стала медленно ходить по кругу вокруг воображаемой оси и читать:

Я мотылек ночной. Послушно

Кружусь над яркостью свечи.

Сияет пламя равнодушно,

Но так ласкательны лучи.

– Стоп! – хлопнул в ладони недовольно режиссер. – Федор, встань в середину. Нет, сядь на жирный зад и води за ней. А ты, – сказал он Лиде, – поглядывай изредка в камеру. Она как бы пламя, поняла?

Оператор долго кряхтя усаживался на носовой платок.

Глядя в глазок камеры, Лида продолжила читать. Когда пламя стало невыносимо и крылья вот-вот должны были вспыхнуть, она ускорила круженье и взмахи, и голос ее в последнем отчаянии зазвенел:

Хочу упиться смертью знойной,

Изведать сладости огня.

Еще один полет нестройный, И пламя обовьет меня.

Руки ее судорожно задрожали и упали, голос оборвался, а она сама опустилась на колени и склонила голову.

У нее не хватило мужества взглянуть на режиссера, а он молчал, и было слышно лишь кряхтенье поднимавшегося оператора.

Держа в поднятой руке камеру, он застыл на коленях с поднятым задом. Лида вскочила и стала помогать ему. Встав на ноги, он начал шумно отдуваться. Поднимая платок, Лида наконец осмелилась взглянуть на Мытаркина. Он разговаривал с Андреем и был хмур. Она прислушалась.

– Тогда ее надо убивать, как я и предлагал вначале, – говорил Андрей. – Он ведь сгорает.

– Это с одной стороны. А с другой? – возражал Мытаркин. – Зритель поймет намек и будет уверен, что она погибнет.

И тем приятнее будет для него счастливый конец. Слушай, – обратился он к Лиде, – а петь ты можешь? – и, увидев ее растерянность, пояснил. – Любое, что знаешь. Лучше бы что-нибудь грустное.

Ее папа, когда выпивал, часто пел «Гори, гори, моя звезда», и в его глазах стояли слезы. Он связывал эту песню со своей матерью, которую Лида не помнила. А теперь она сама в день его исчезновения поет маме эту песню, и они обе плачут.

Она думала, что Мытаркин остановит ее уже после первого куплета, но он не сделал это.

Тело отца так и не нашли. Только на третью годовщину исчезновения они догадались приклеить его фотографию на бабушкин памятник. Теперь им хоть есть куда ходить. Хотя бы символически. На ее глазах появились слезы, и голос задрожал.

– Угу-угу-угу, – проговорил Мытаркин, когда она закончила петь, и спросил. – Сколько тебе лет?

– Скоро двадцать.

– А я думал, ты еще учишься в школе. Лучше не придумаешь.