Госпожа Кофе

Дом, который Сережа купил мне, строил для себя известный в городе человек, но так случилось, что в жизни его произошли изменения, он развелся с женой и эмигрировал в Израиль. Жена продала мне дом (понятное дело, за все платил Минкин) за полтора миллиона долларов. Деньги не такие уж и большие, особенно если учесть размер дома и прилегающего к нему участка. Вот только обжить его, привести в порядок я так и не успела. Мы с Сережей не успели. Получалось, что мы просто вложили деньги. И теперь эти самые деньги мне надо было получить назад.

Хорошо бы с прибылью. Но для этого мне хотелось еще раз взглянуть на дом, вернее, попытаться взглянуть на него глазами потенциального покупателя.

Приехав в Пристанное, я, как мне думалось, убивала сразу двух зайцев. Во-первых, я сбежала от надвигавшихся на меня послепохоронных ужасов, во-вторых, на самом деле хотела осмотреть дом, отвлечься, помечтать о новой жизни.

Вспоминала ли я Сережу? Честно скажу: я старалась вообще о нем не думать.

Его уже не было, не было! А я оставалась для того, чтобы продолжать жить. Но если с Сережей я не была по-настоящему счастлива, то с Тимуром, как мне тогда казалось, я обрету не только женское счастье, но и материнское. Вероятно, к тому времени во мне начал просыпаться материнский инстинкт, и я страстно захотела иметь ребенка от Тимура. Сейчас, когда Сережи не стало, я оказалась свободна и в этом выборе, и не было никого, кто мог бы мне это запретить.

Мне не было страшно, когда я входила в дом.

Темный, застывший после зимы и холодов. Включая свет по мере своих передвижений по дому, я словно открывала его для себя – комнату за комнатой. И мне казалось, что он олицетворяет собой мою новую жизнь – с чистого листа. Дом, надо сказать, был в идеальном состоянии, за исключением большой гостиной, в которой, как выяснилось, Сережа все-таки бывал. Об этом говорили и пустые бутылки из-под виски и джина, разбросанные по комнате, и куча золы в камине, и переполненные большие хрустальные пепельницы, и смятые подушки, раскиданные по толстому ковру возле камина. Но самым ужасным был запах. Запах неприбранности, беспорядка и какого-то отчаяния. То, что Сережа здесь бывал один, без женщин, не вызывало сомнений. Я чувствовала это. К тому же, помимо пустых бутылок, не было ничего, что свидетельствовало бы об обратном: ни одного следа, оставленного женщиной. При Сережиной щедрости не обошлось бы без винограда, шоколада.