Пьяная Россия. Том четвёртый

Мужчина свирепеет, расталкивает собравшийся вокруг них народ и, размахивая лекарством, врывается в аптеку. За ним семенит старушка с чеком.

Они одерживают победу и, запихивая в тощий, выцветший кошелек отвоеванные деньги, старушка бормочет.

– Глядишь и супчика рыбного, себе сварю!

– Добрые дела на этом не заканчиваются, – решает мужчина и объявляет старушке, – у меня самого такая же мамулька-крохотулька сидит дома, носки вяжет, так у нее есть я, а о тебе кто позаботится?

Старушка безмолвно кивает и опять плачет.

Одета она так себе, судя по зимней погоде с морозцем и снежком, не очень. На голове старый пуховый платок изъеденный молью, на плечах осенняя курточка, призванная скорее вводить прохожих в заблуждение своей мнимой теплотой, на ногах дешевые дутыши и затасканная черная шерстяная юбка.

– Пошли, – оглядев ее всю, говорит мужчина и, подхватив старушку под руку, распахивает перед ней двери ближайшего магазина одежды.

Не слушая ее отговорок, не внимая попыткам к бегству, которые старушка в меру своего воспитания, привыкшая, как и все мы, к черствости окружающих, неоднократно пытается применить, мужчина покупает ей теплые варежки взамен тоненьких, рваненьких.

Покупает новый пуховый платок. Заставляет старушку примерить теплое зимнее пальто, выбирает для нее шерстяные рейтузы и толстые колготки, приценивается к кардигану и юбкам. Завершением покупок становятся кожаные сапоги с натуральным мехом.

– Ой, сынок, разорение ведь! – ахает старушка, качаясь то ли от горя, то ли от радости.

– Не боись, мать, я таких, как ты, могу еще человек десять одеть. Зарабатываю хорошо, а копить куда же?

Задает он вопрос молоденькой кассирше, бесстрастно упаковывающей вещи в пакеты.

– Погоди, – останавливает он ее, – иное мы и сейчас наденем! Скидывай мать старье, нечего морозиться!

Старушка послушно передает ему свое рванье и с удовольствием надевает кардиган и новое пальто, окутывает голову пуховым платком, переобувается в кожаные сапоги.

– Я такое никогда и не нашивала, – говорит она с чувством и поворачивается перед большим зеркалом, любуясь, – прямо, королевна!

Теперь наступает очередь мужчины утирать слезы.

– Ты не плачь, Сереженька, – называет она его по имени, так как они уже познакомились, – и спасибо тебе за благодетель твою! Добрый ты, молиться за тебя стану!

– Не за себя плачу, – рыдает Сергей, – Нина Ивановна, за людей русских убиваюсь.