Тринадцатый двор

– Весь завод на поезде вывезли?

– Не всё поездами, многое из оборудования отправляли и самолётами. Я четыре автомобиля на поезде привёз. Начальство забрало себе. Болезнь постыдную поймал на последних днях. Три месяца жил в Германии и ничего, под конец соблазнился. Хорошо ещё, что когда вернулся, с женой не спал, сразу стал лечиться. а когда лекарства принимаешь, выпивать нельзя. А тут брат жены приехал. Сто грамм с ним выпил, и у меня открылось. То правое распухнет, то левое. Врач говорит: «Сорок лет работаю, такой болезни ещё не встречал.

Ладно, примем все меры». Месяц и шестнадцать дней пролежал я в больнице. Врач спросил: «Дети есть?» – «Нет». – «И не будет. Всё поражено. Функции восстановим в лучшем виде, но детей не будет». Ну, думаю, и на том спасибо. Вот сколько всего перенес.

– Немка-то хорошая была?

– Если б не хорошая, на кой надо?

– Деньги просила?

– Какой там! «Дай покурить!». Дашь кусок мяса и всё. Картошка у нас была, мясо было, спирт был, сигареты были. Солдаты всю хозяйственную работу делали.

Мясо под боком. только утром за сигаретами в гостиницу сходишь.

– Свежим утренним воздухом подышать?

– «Свежим воздухом». На всю жизнь мне запомнилась вонь Берлина сорок пятого года.

– Да, они же углем топят.

– Углем что, от мертвых тел страшная вонь стояла.

– А на Урале запаха не было?

– На Урале был сильный голод. Вот сколько всего перенёс.

У Павла Терентьевича на стене гаража висела репродукция картины Рембрандта «Возвращение блудного сына».

Указав пальцем на репродукцию, Огоньков, усмехнувшись, спросил у Грешнова:

– Тебя мать дома ждет, дожидается, а ты к ней не торопишься. Ты зачем избил Серёню Гаврилова?

Лёва Ласкин улыбнулся вопросу старика, но так же смотрел вопросительно, ожидая ответа.

Юра еле сообразил, о чём идёт речь, а сообразив, ответил вопросом на вопрос:

– Вы про громилу? Он же девчонку силой к себе тащил. И ударил я его всего раз, да и то, обороняясь.

– Эта девчонка целый час во дворе истерила.

Грозилась в общежитие автобусного парка пойти. Обещала погубить себя, всему миру назло. Гаврилов. добрая душа, хотел у себя её попридержать, пока с неё дурь не спадёт. Глядишь, и успокоилась бы. А теперь где она? Ищи ветра в поле. Или в парке автобусном, или в часть воинскую к солдатам пошла.

– Откуда всё это я мог знать? – сев на стул, стал оправдываться Грешнов. – Я в первый раз и девчонку видел и вашего Гаврилова, который со мной не церемонился.