Когда же кончатся морозы

Опять же, с другой стороны, если баба жалеть перестанет – это что получится? Это получится, что род людской прекратится. Так что уж бог с вами… Жалейте себе на здоровье.

– Как же так? – шепчет Саша. Она лежит после бреда, влажная, под бараньим тулупом. Смотрит со страданьем на старика-кострового, который кормит её из кастрюльки супом. – Значит, и он прав? Девочку?… – она отворачивается и плачет.

– А как же, – серьёзно подтверждает старик. – Господин Миронов очень даже правы. Сами посудите: бунтовщики всё до нитки у них отняли, с мамашей и сестрицею разлучили.

При их характере и нынешнем положении как они сердиться не будут? Очень даже сердиться будут, и мучить да убивать будут – чтоб сердце отвести.

Саша смотрит воспалёнными глазами, мучительно соображает.

– А новая власть?… Права она?

– И ещё как права-то, – подхватывает охотно старик. – Вы, Александра Васильевна, нужды народной не видали. Куда боле терпеть. Господа с жиру бесились, над народом изгилялись, не знали как ещё пыль в нос пустить.

Озлились людишки, вздыбились… Пока дыму хватит, конечно.

– Дяденька Иван, а ты? У тебя – есть смысл?

– Вот те раз, – обижается тот. – Это только животная бессмысленно живёт и удовлетворяется.

– Так зачем ты за нас? Значит, ты за нашу правду? – настаивает Саша.

– У меня, милая девка Александра Васильевна, свой смысл имеется, своя правда. Она покрепче, чем у бунтовщиков, или, обратно, у господ будет. Она посерёдке, самая живучая, моя-то правдишка.

– С нами-то зачем? – чуть не плача, добивается Саша.

– А затем, что так сподручнее пока. А там поглядим: может, стёжки-дорожки и разойдутся. Это вы тут пуповиной приросли, а у меня особой привязки не имеется. Запасец имеется: не зря со смертью в обнимку ходил…

С моей-то правдой, Александра Васильевна, не пропадёшь. Кровь маленько попускают – и айда опять жирком обрастать. Мы – народ, за нас бунт поднят. Вон оно как. Ра-ано, рано ещё дядьку Ивана списывать на печку пускать шептунов…

Саша отворачивается и закрывает глаза – она устала.

Старик ходит на цыпочках, моет ложку и кастрюльку. Но не уходит, а переминается у двери.

– Чего тебе, дядя Иван?

– Александра Васильевна, вы уж господам офицерам не пересказывайте… Язык проклятый стариковский, чистое помело… Когда-нить пропаду через это… Да и куда сбегу я?

– Господи, ещё выдумал… Иди себе, иди.

Странная дружба связывает кострового и Сашу.