Я есть

Дорога-то от этого не кончается, так? Ещё раз, пробуй! – спокойно, убавив свой голос на самую тихую громкость, говорил дядя Митя, подбадривая добрым взглядом.

– Архангелу тебя чего бояться? Это ты трусишь, а он чувствует. Успокойся. Не волнуйся. Еще раз, пробуй!

Много тёплых фраз дяди Мити хранит моя память. А ещё она хранит воспоминания о дне, когда одного из учебных коней было решено отправить на… мясокомбинат, на бойню. Я помню, как нечаянно подслушала разговор, вернее, одну фразу: «Архангел – отработанный материал…» До сих пор эти слова режут мне слух.

Иногда одна фраза может изменить жизнь. Перевернуть её, встряхнуть, перетрясти, скинуть из привычных будней, как лошадь скидывает наездника.

Лошади знают, что их приговорили. Причём они знают об этом заранее.

Они чувствуют любовь. Они улавливают в воздухе, что перестали быть нужными.

– Дядя Митя! Миленький! Прошу тебя! Нет, нет, нет! Пожалуйста! Спаси его! Спаси!

Он шёл быстрым шагом, а я бегала вокруг него, пытаясь заглянуть ему в глаза. Он уводил взгляд в сторону и отталкивал меня, словно отцепляя колючки.

– Нет, не можешь так поступить, ты не можешь разрешить им! Он же еще катает нас!

Я путалась в словах. И вдруг дядя Митя остановился. И я поняла, что у его голоса есть и полная громкость.

– Я ненавижу три вещи! Сопли, слёзы и слюни…

– А я, а я… Я ненавижу только одного человека на этом свете! Тебя, дядя Митя! – заорала я неожиданно для себя самой.

– Я и сам себя ненавижу, – его голос снова убавился почти до шёпота. Он достал носовой платок и стал вытирать моё опухшее от слёз лицо. Потом он почему-то поцеловал мокрый платок.

– Просто есть вещи на свете, которые нельзя изменить.

– Ну мы ведь даже не попробовали?! Ведь наверняка есть выход?

– Выход обычно там же, где вход, – дядя Митя улыбнулся и ушел.

Я смотрела ему вслед и понимала, что больше не буду ходить в эту школу, не смогу видеть второй денник слева. Единственное, что я смогу – продолжать любить лошадей.

Любить людей, землю, воздух, небо, жизнь…

И дядю Митю.

И Архангела.