Пора черешен. Научи меня играть, жить, любить…

– Как настроение? – спосил он, усаживая ее за фортепиано и целуя в затылок и прижимая ее к себе, стоящему сзади нее.

– Не знаю… Я принесла Прокофьева, могу показать Баха, вот

только в третьей части мне неудобно брать пассаж в басах…

– Это сложный кусок, потренируешься и все получится…

На нем был белый свитер с высоким воротником. Он был зимний, сладко пахнущий мужскими духами и морозом. Из распахнутой большой форточки же рвался в прогретый за ночь класс пахнущий арбузами прохладный воздух.

Полы в это утро показались Лене особенно чистыми и начищенными мастикой, как никогда. нигде не было ни пылинки, и солнце играло на лаковой поверхности инструмента, на нотных страницах, на клавишах, на розовых гладких стенах…

Илья Николаевич сел за соседний инструмент и сосредоточенно слушал игру Лены.

Занятие прошло как обычно. Не было сделано и намека на следующее свидание. И только в конце дня, когда Лена спускалась по лестнице к гардеробу, уставшая от трудного диктанта по сольфеджио и в уме еще продолжая анализировать услышанное, чтобы определить, правильно она записала услышанную терцию или нет, она увидела поджидающего (быть может, ЕЕ) Тарасова.

Он делал вид (а, может, и нет), что изучает расписание на доске объявлений. И снова, как и вчера, в холле никого, кроме них не было. Как нарочно.

– Моя машина за углом, поужинаешь со мной?

Синий скромный «опель» она увидела с трудом, потому что вся улица была заставлена заснеженными машинами, походившими одна на другую… Постояв минутку на крыльце и дождавшись, пока в машину не сядет Илья Николаевич, Лена перебежала улицу и села в машину за ним следом.

И рядом с ним.

– А вы не боитесь, что нас кто-нибудь увидит?

– Нет, мне нечего бояться… Я люблю тебя, а не ворую…

– А если кто-нибудь увидит и расскажет вашей жене? – Ей и самой было неприятно говорить об этом.

«Как в дешевой мелодраме.»

– Мы с женой чужие люди. Так что не бери в голову… – Он повернулся к ней и в каком-то искреннем и естественном порыве положил ей свою голову на грудь, шумно вздохнул. – Бедная ты моя девочка…

– Почему… бедная? – спросила она шепотом, изнемогая от нежности к этому такому взрослому и в то же время по-мальчишески живому мужчине, еще способному испытывать столь сильные чувства.