Этажи

Если вижу профиль,

значит, ты за рулём.

Если с плеча рубишь,

кровь на плече моя.

Если меня не любишь,

значит, это не я.

***

Кто поплачет с плакучею ивой,

пересмешника кто насмешит,

кто осмелится сделать счастливой

ту, которую счастье страшит,

кто оценит печальную шутку,

кто не даст освистать травести,

кто заставит забыть незабудку,

что недолго осталось цвести?

***

Не Лизой на дно, так на рельсы – Анной…

Декабрьской ночью, бессонной, вьюжной,

хочу одного – быть желанной,

нуждаюсь в одном – быть нужной

тому, кто спит.

Затекает локоть,

любовь суфлирует из-под матраца:

буди – и будет, кого баюкать,

убей – и будет, по ком убиваться.

***

Дудочка и подростковая прыть.

Уголь и жало.

Муза, о чём мне с тобой говорить?

Ты не рожала.

***

Кроем пиджака озадачит,

одуванчик вденет в петлицу…

Личность – совокупность чудачеств.

Сочетанье – не повторится.

Не черты лица – чертовщинка.

Резкие движенья – не поза.

Личность – не личина, – личинка

в ожиданье метаморфоза.

***

С богом, в небо, путём проторенным —

пятнадцать часов от дому до дому.

Счастье – это горе, которому

удалось придать совершенную форму.

Памятник, нерукотворный – из пролитых

мною слёз – ледяная баба,

нос морковкой. Среди слезоголиков

почётное место занять могла бы.

***

Шале под горой, виноградника вязь…

Жители рая,

на первый второй расщитайсь!

Первый.

Вторая.

***

любители точных линий

творили ночь как молитву

и становились невинней

ещё на одну любитву

и верили будет милость

дарована двоеточье

вернуть друг другу невинность

последней брачной ночью.

Евгений Коган

Ненужные вещи

Изе Молочнику везло почти всю войну, а в феврале 1944 года везение кончилось – в один момент. Его часть стояла под Житомиром, готовились к наступлению – дальше, на запад. Изя был при штабе – смешной, в круглых нелепых очках, запасные недавно разбил, уши оттопырены, как локаторы, большущий нос, веснушки круглый год и еще эти непослушные волосы – как бы коротко Изя не был подстрижен, они все равно так сильно завивались, что торчали в разные стороны.

Изя был штабным писарем, гвардии майор Валерий Игнатьевич Силантьев ласково называл его «мой еврейчик» и щелкал по носу, когда Изя вдруг задумывался о чем-то своем, но в обиду никому не давал.