Роспись по телу

В отличие от Бюшгенса, она получила от этой близости лишь ощущение физического неудобства, лежа на решетке, да надежду на отсрочку приговора, который рано или поздно вынесет ей Макс. Она не могла поверить, что то, что между ними произошло, может быть для него серьезным событием в жизни. Между тем Макс думал иначе.

– Гел, ты необыкновенная девушка. Я бы хотел каким-то образом закрепить наши отношения… Надеюсь, ты не откажешься поужинать сегодня со мной у меня дома?

Гел была удивлена.

Такой чести никто из знакомых ей девушек не удосуживался. Зверь сам шел ей в руки.

– Конечно, я буду только рада… Но как же выступление?

– После выступления, и пусть все видят, что ты пошла со мной… Гел, во мне все перевернулось…

А он сентиментален, кто бы мог подумать!

Вечером этого же дня она танцевала для посетителей бара, и многие, видевшие ее на сцене, заметили, что Гел в ударе, что все движения ее проникнуты любовью, страстью, самой жизнью.

Толстяк с рыбьими глазами, не дожидаясь конца представления, зашел к Максу в кабинет и выложил на стол пачку долларов.

– Слушай ты, педрила, – проговорил он, глядя на побледневшего Макса наливающимися кровью глазами, – эта сучка не стоит, конечно, этих денег, но пусть тогда они достанутся тебе. Отдай ее мне хотя бы на ночь, ты же ее хозяин, что тебе стоит приказать ей. У меня много денег, а потому ты должен служить мне.

Я пришел сюда только из-за Гел, и она должна стать моей.

– Гел – моя жена, – вдруг произнес Бюшгенс и сам подивился магическому воздействию этой фразы на самого себя. – И она никогда не достанется вам, старым обезьянам, и заруби это себе на носу.

– Что ты сказал? Да ты знаешь, кто я? Там, в зале, шесть человек из моей охраны, но я пришел к тебе один… Я пришел к тебе, чтобы сделать дело, чтобы отдать тебе эти бабки… Ты, щенок, голубая тварь…

Макс не помнил, как в его руке оказался пистолет.

Он, повинуясь инстинкту самосохранения, достал его из ящика письменного стола, за которым сидел, и, глядя на свирепое лицо толстяка, имени которого он не знал и не желал знать, выстрелил ему прямо меж его белых, в красных кровавых прожилках, глаз.

Толстяк свалился на пол. Макс знал, что выстрела никто не слышал.