Садовник. Я создал вас, мои девочки, и полюбил…

– Я только хотел тебя спросить, – Глеб старался говорить бесстрастно и едва сдерживался, чтобы не влепить этой молодой потаскухе пощечину, – какую роль в твоей жизни играет Вера.

– Она моя подруга, а что? – ничего не понимая ответила Люся и немного отстранилась от Глеба, чтобы увидеть выражение его лица.

– А то, что если я тебя еще хоть раз увижу в своем доме, то все расскажу твоим родителям. Согласен, мужчина устроен примитивно, но это не дает тебе права так вести себя. И еще: кроме секса между мужчиной и женщиной существуют отношения другого рода.

Ты не можешь этого не знать. Но все же, желательно, когда ты ложишься под какого-нибудь мужчину, испытывать к нему хотя бы элементарную симпатию, я не говорю уже о более высоких и сильных чувствах.

Люся схватила его обеими руками за ворот и, приблизив его таким образом к своему лицу, проговорила, не помня себя от досады и злости:

– И это ВЫ мне говорите? Вы, который бегает в соседний дом к медсестре, чтобы сделать с ней то же самое, что собирались сделать со мной? Вы, который… Вы врете своей красивой жене, что у вас нет денег, потому что вы относите их в другую семью… Сколько у вас дочерей? Три? Или все-таки четыре? Зачем вы мне все это сейчас сказали? Хотите показать, что вы лучше меня, что такой чистенький? Или что я недостойна вас? Врете! Вы просто мучаетесь от своей же собственной слабости, вы хотите меня, как животное, но боитесь себе в этом признаться… Ну что вам стоило побыть со мной здесь каких-нибудь двадцать минут? – шептала она, задыхаясь от желания.

 – И вам было бы хорошо, и мне. Откуда в вас, интеллигентах, столько дерьма?

Глеб от неожиданности обмяк и присел на ступеньку. А ему-то казалось, что он осторожен. Ему стало не по себе. Он уже пожалел обо всем.

– Ты права. Я такое же животное, как и все мужчины. Даже если так, то пойми, мне не хотелось бы, чтобы

Вера набралась от тебя… сама знаешь, чего… Она еще девочка, я как отец, боюсь за нее, неужели непонятно? Не навязывай ей свой образ жизни, я тебя прошу.

– Я ей и не навязываю. Но она тоже живой человек, и мне непонятно, зачем вообще этот культ девственности. И чего это с ней все носятся как с писаной торбой! В жизни столько наслаждений, а вы, взрослые, страшные эгоисты. Вам, значит, все можно, а нам нельзя?

– Ты рассуждаешь как ребенок. Однако, я должен перед тобой извиниться?

– Боитесь?

– Боюсь.

Глеб еще не знал, как он будет жить дальше.