Тени в холодных ивах

 – Понимаете, ей кажется, что жизнь – это война, что повсюду стреляют, и она старается защитить меня от пуль и взрывов. Она какая-то напуганная этой жизнью. И она только тогда спокойна, когда я дома и, грубо говоря, пью молоко. То есть я у нее на виду.

Часть нашего разговора, который происходил во время сеанса, случайно услышала незаметно появившаяся в мастерской девушка. Она была точной копией Кристины, только совсем юной. Подумалось, что они сестры. Мое удивление походило скорее на шок, когда я узнала, что они мать и дочь, настолько обе выглядели молодо.

Это позже я узнаю, что Кристине на тот момент было тридцать два года, а ее дочери Валентине – шестнадцать. Как-то сразу подсчиталось, что Кристина родила, будучи ее ровесницей, тоже в шестнадцать. И я, еще только познакомившись с ней, уже готова была сразу же и оправдать ее раннее материнство – если она была так же красива, как сейчас Валентина, то неудивительно, что мужчины не давали ей прохода и кто-то очень настойчивый добился-таки своего, и бедная девочка «залетела».

– Вот-вот, – засмеялась Валентина, подходя к матери и целуя ее в щеку. – Моя мама точно такого же мнения. Всю жизнь пытается защитить меня от пуль. Да только я-то знаю, что никакой войны на улице нет, что все, кто окружают нас, такие же люди, как и мы. Из плоти и крови. И что не нужно их бояться. Ну да, есть опасные элементы, но где их нет? И если всю жизнь просидеть дома, то, когда очнешься уже старухой, поймешь, что она, эта самая жизнь, прошла мимо тебя. Вот так.

– Там гречка и котлеты, – бросив на дочку мимолетный, но полный любви взгляд и тем не менее отмахнувшись от нее, мол, не мешай работать, – сказала Кристина. – Знакомьтесь, моя дочь Валентина.

Так я узнала и о дочери, и о том, что та крутая металлическая лестница в углу мастерской, которую я разглядывала, пока позировала, ведет на второй этаж, где и расположены комнаты, в которых и проживает семья Метель. Да, фамилия Кристины была вот такая снежная и красивая – Метель.

Казалось бы, я знала Кристину всего ничего, только пришла к ней, ну, выпила чаю, меня усадили на диванчике и попросили не двигаться.

Сперва болтали о том о сем, но как же такое могло случиться, что я открыла ей душу? Рассказала о своей жизни, сестре? Я восприняла ее как попутчицу в поезде, которой можно рассказать все, зная, что все мои тайны так и останутся тайнами, – какое дело постороннему человеку до меня, до моей жизни? Вышли из поезда и разбежались в разные стороны.