Восемь узлов

– Вдвоем? – не сдавался Лодочник.

Пэйджи начал оправдываться:

– Мы просто отправляемся на ярмарку за покупками. Лекки в курсе. И остальные тоже. Нам лишь нужно добраться до поезда, и вечером мы вернемся обратно.

Лодочник, ссыпав часовые детали во внутренний карман, встал и принялся нехотя отвязывать веревку от причала:

– Ладно. В конце концов, мне тоже надо как-то зарабатывать на жизнь. Но если ты, парень, окажешься замешан в чем-то… неподобающем, то я мигом сдам тебя Жрецу, учти.

«Неподобающем!» Пэйджи едва мог заставить себя промолчать в ответ.

О самом Лодочнике ходили премерзкие слухи. Старый Келли, если при нем заводили речь про Лодочника, и вовсе использовал слово «что» вместо «кто», таким образом расчеловечивая, лишая достоинства, лишая души. Вещь, а не личность – вот кем пытались выставить Лодочника в деревне.

Однако, несмотря на дурную репутацию, Пэйджи всегда восхищался умениями этого мужчины заниматься переправой и часовщицким делом, равно как восхищался Пэйджи и саркастичными, почти язвительными замечаниями Лодочника, и даже его внешностью.

По правде говоря, Пэйджи все еще теплил в себе надежду на то, что настоящий отец живет где-то здесь, в деревне, и Лодочник так и напрашивался на эту роль. С иссиня-черными волосами, прозрачными волноморскими глазами и бледной кожей, он смахивал на Ежевичных своей мрачностью, но при этом в Лодочнике всегда оставалась некая городская щеголеватость: зажигалки, портсигары, запонки на манжетах и всегда начищенные до блеска часовые цепочки, ведущие из карманов жилета к идеально пришитым пуговицам.

Да, он идеально ложился на образ несуществующего отца Пэйджи, и сам юноша был только рад додумывать историю собственного происхождения, каждый раз видя Лодочника воочию.

Тем временем весла зашлепали по мерзлой воде, раскалывая тонкую наледь.

***

В городах было людно и грязно. Дома нависали над узкими улочками, закрывали собой солнце. Народ толкался локтями в ярмарочной суматохе. Все было украшено фонариками зеленого, красного и белого цветов – символика Йоля, зовущегося здесь Рождеством, оставалась одинаковой везде.

Однако в деревне в эти дни скот – и молочный, и рабочий – намеренно угощали едой повкуснее, иногда даже принося в хлев полноценную людскую трапезу. В городах же, разумеется, никто ничего подобного не делал, считая это глупыми суевериями и пережитками прошлого.

Побродив немного по торговым рядам, Пэйджи и Вита решили перекусить.