Саги огненных птиц

Ольгир достал стрелу, вложил в тетиву и, прицелившись, отпустил оперённую от щеки. Стрела пролетела, но не достала до цели. Белая Грива, кажется, даже и не заметил того, оставшись стоять на прежнем месте. Ольгир взял ещё одну стрелу и, приподняв наконечник повыше, вновь отпустил тетиву. На этот раз он не увидел, куда упала стрела.

– Слишком далеко, – прошипел Ольгир и, потянувшись было за третьей стрелой, махнул рукой.

Он медленно приближался к коню. Деревья, озаряемые его таинственным светом, были ещё кошмарнее и страшнее, чем во тьме.

Ольгир слеп, терял тонкий нюх, и уши его боялись уж слушать, но он шёл, почти не моргая, глядя на Белую Гриву.

Конь знал эти места, а Ольгир – нет. Лес любил Гриву, а его – нет. И всё же он, движимый лишь стремительной и упрямой силой, шёл за конём. Но расстояние меж ними оставалось неизменным, и Ольгир, не стерпев, сорвался с места на бег.

Ветки хлестали по лицу и одежде, цеплялись за волосы, желая выдрать их, но Ольгир не замечал всего этого, продолжая преследовать добычу.

В руках у него был лишь нож, но в сердце была сила, в теле бурлила кровь. Лук он бросил, когда тот в очередной раз застрял в ветвях. Когда деревянные руки хватали Ольгира за плечи, то опрокидывая на спину, то швыряя в сторону, он поднимался, рубил их нещадно и быстро. Деревья кричали, и от этого крика всё нутро Ольгира сжималось. Он сам хотел кричать, резать себя ножом, полосовать, как эти ветки, но одного лишь взгляда на сияющий хвост коня хватало, чтобы подняться и заставить себя бежать дальше.

Но и Белой Гриве было несладко – Ольгир видел его сияющую в темноте шкуру, как бы он ни пытался скрыться. Шкура его оставалась чиста и бела, точно лён. Ему приходилось опускать голову к земле, чтобы рога не застревали в низких ветвях, ведь он был крупнее и выше любого лося. Он замедлялся, ожидая, когда неповоротливые и будто ожившие деревья пропустят его вперёд.

Ольгир старался бежать быстрее, но ноги его вязли, скользили. Он падал снова и снова, рассыпая оставшиеся за спиной стрелы, но не терял из виду своей добычи.

Он и сам уж чувствовал себя загнанным, пойманным, но отчаянная злоба тащила его вперёд, будто он был привязан за верёвку к копытам сохатого коня. Ловкость и выносливость изменяли Ольгиру.

Но в тот момент, когда он уже был готов упасть и погибнуть, отдаться объятиям этого леса и Смерти, которые вдруг стали для него ликом одной и той же сущности, под башмаками пробилась яркая свежая трава.