Смутные времена. Книга 6

Чего ему не сиделось дома? За каким чертом погнал Вермахт умирать к нам? Померли бы не спеша у себя дома, в постелях, от старости. Так что сваливай. Да, и передай взводному, что в следующий раз обязательно поджарим, если сунется ближе пятидесяти метров. Что за манеры? Ночью спать полагается, а не совать мины под днища танкам. Прощай, Фриц, – люк распахнулся и танкист бесцеремонно подогнал Фрица. Спрыгнув на землю, шарфюрер покрутил головой и побрел в сторону монастыря, сжимая в руке автомат, который русские так и не удосужились у него отобрать.

– Раз, два, три, четыре, пять – кто не спрятался, я не виноват,– считалка эта, услышанная им в бессознательном состоянии так привязалась, что избавиться от нее он не мог потом несколько дней, бормоча к месту и не к месту. А когда он явился, цел и невредим, побывав в гостях у загадочных русских, оберштурмфюрер долго пытался вытащить из него хоть что-то существенное.

– Что они говорили? Повтори,– снова и снова заставлял он пересказывать пятиминутный разговор шарфюрера с танкистами.

– Так и сказали "передай взводному, что в следующий раз обязательно поджарим, если подойдете ближе пятидесяти метров",– послушно повторял Фриц.

– А как там у них все внутри выглядит?– докапывался до мелочей Фогт.

– Во!– Фриц показывал большой палец и, приподняв восхищенно брови, таращился на своего командира.

– Что "во"? Выглядит как?– разозлился на тупость шарфюрера оберштурмфюрер.

– Я и говорю, что выглядит очень хорошо. Уютно. Пахнет кофе. Как дома на кухне.

– А необычное что-нибудь бросилось в глаза? Приборы, оружие?– допытывался оберштурмфюрер.

– Оружие? Нет, не видел. Кофе пахло, помню, и музыка чуть слышно играла. Тепло, сухо.

– И тебя кофе угостили?

– Да, оберштурмфюрер. Пей, говорят, нам, говорят, не жалко, говорят,– Фриц вспомнил вкус кофе и сглотнул слюну.

– А почему они тебя отпустили?– последовал следующий вопрос.

– Сказали, что "на хрена нужен". Что мокрый, как курица. Возиться не захотели.

– "На хрена"?– оберштурмфюрер задумался. Он уже слышал это противоречивое словосочетание, которое означало совсем противоположное тому, о чем оно утверждало. Понять его было трудно даже с переводчиком. А звучащее с вопросительной интонацией, вообще означало, что собеседник просто не уважает того, кому этот вопрос задает.