Тяжкая ноша Капитолины

Надо набраться сил и позвонить матери, пока она не примчалась к нему со всей полицией Канады. Мать уже сама звонила ему раз пятнадцать, но он не брал трубку. Игорю всегда было тяжело разговаривать с ней. После каждой беседы он чувствовал себя так, словно его препарировали. Но сегодня он заранее ощущал себя выпотрошенным, заспиртованным и поставленным на полочку. Он не хотел ехать домой. Что-то сломалось в нём, и если раньше ему было сложно, но он терпел, то сейчас, в эту минуту он считал свою судьбу чудовищной и не видел никакой возможности продолжать бороться с собой.

Игорь знал: возьми он трубку, то, как и прежде, не смог бы возражать матери. Но и просто молча слушать её, как он делал это всегда сегодня тоже было немыслимо. Нет, он не может позвонить…. Он ещё минуту помучился, потом резко взял телефон и начал печатать: «Мама, всё нормально. Очень плохая связь, не могу позвонить. Я на отдыхе.» Игорь нажал кнопку и отправил сообщение. Он понимал, что это не остановит тотальный контроль матери, но хотя бы отложит на время полицейский эскорт с «мигалками». Он тяжело вздохнул, встал и подошёл к окну. За ним, драпированным английскими шторами, не было осенней долины, за ним был город, сверкающий яркими огнями, шумный, суетливый, навязчивый. Вчера, когда они приехали сюда Кайрат сразу же улетел в Монреаль, а Игорь остался в Эдмонтоне, сказав Каю, что у него здесь дела.

(Примечание: Эдмонтон – столица Альберты.)

Конечно не было у него никаких дел. Он просто не хотел в Монреаль: к матери, к банку, к шикарному офисному костюму и дорогому, душившему его, галстуку.

Игорь даже не побоялся остаться при этом один. Он остановился в гостинице и неожиданно для себя попросил номер с пианино. Обычно он никому, даже малейшим намёком не давал понять о своём увлечении. А теперь о том, что он играет музыку знали совершенно посторонние люди: администратор, портье, коридорный и маленькая горничная, любопытно глядевшая на него круглыми глазами каждый раз, когда заходила в номер. Для него это была целая толпа народа, ему казалось, что он разделся при всех догола и бегает по улице, сверкая голым задом. Игорь подозревал, что это только его иллюзии, он никому не интересен, и у горничной просто глаза такие, но столь публичное признание своих склонностей оказалось настоящей революцией. Он подошёл к инструменту и поднял крышку. Как же, всё-таки, хорошо… Раньше он играл только дома.

Внезапный стук в дверь разорвал его блаженство в клочья.