Жон-Дуанский список Ушкиной

Мысленно он перебирал, в чем может быть повинен, и размышлял, стоит ли в этом сразу признаться или же все отрицать?!

Когда, вперив тяжкий взгляд поверх очков, суровая женщина средних лет, облеченная педагогической властью, объявила приговор, он опешил. Узнав, в чем его обвиняют, он недоумевал, но не подавал виду. Снова холодной волной накрыли разнообразные чувства: смешно, нелепо, глупо, странно. "Я один, все тонет в фарисействе…" Неожиданно для самого себя Виктор выпалил:

– Признаю свою вину! Вы будете смеяться, но я просто зачитался рассказом.

А, когда звонок прозвенел, сунул учебник за унитаз, чтобы не смеялись одноклассники. Простите меня, – обезоруживающе улыбнулся Витька и ясными очами посмотрел в глаза суровой женщины.

Ещё не всё человеческое покинуло душу заслуженного педагога, и она начала мягко журить незадачливого читателя. Речонка обвинений постепенно обмелела, завершившись наставительным бульканьем.

А вот Марья Ивановна так просто сдаваться не собиралась. Всем было интересно, как отреагирует учитель предмета, учебник по которому был найден в таком скоромном месте.

Узнав, что подозреваемый быстро сознался в проступке, она позвала его к себе в кабинет:

– Виктор, ты явно намекаешь, что взял на себя чужую вину? – как можно мягче, кошачьими округлыми лапами прошлась Марья Ивановна по всему Виктору.

– А вот я не верю тебе! – остренько клюнула она его. И пошла щипать, топтать и шипеть о великих мыслителях – гениях литературы, о их бессмертном наследии и духовном богатстве, о значимости русской литературы, запросто отправленной какой-то "вшой, блохой паскудной" – за унитаз! В завершении патетической речи Марья Ивановна гордо вынесла вердикт-приговор: "Я отлучаю тебя, Виктор, от участия в школьном конкурсе «Родники мудрости».

Ты не будешь читать наизусть стихотворение ни Пастернака, никого другого».

А вот это было уже и больно, и обидно. Стихи читать хотелось, выступать он любил. Но со взрослыми, полными смысла стихами, а не с произведениями Самуила Яковлевича Маршака.

Конечно, и Маршака Витька уважал, но его глубокий смысл был хорош лет в семь-восемь, а не в двенадцать. Потому это отлучение ударило по самому больному месту. Парень приуныл.

Виктор только делал вид, что слушает гневные речи Марьи Ивановны, вежливо кивая в ответ. Он вдруг понял, что сам до конца не уверен, что не совершал этого проступка. Возможно, он, действительно, в забывчивости совершил то, в чём его обвинили.