Мельница желаний

Дитя так и не пошевелилось. «Малец-то ни разу даже не пискнул, – встревожился Ильмо. – Не помер бы!»

– Ты что же забрела одна в корбу? – сердито спросил он. – Или совсем умишко растеряла? Или не знаешь, что это проклятое место?

Женщина молча смотрела на спасителя. Совсем молодая девчонка; юбка поношенная, рубаха штопаная, как с чужого плеча, даже кенги[8 - Кенги – примитивная цельнокроеная обувь на шнуровке.] на ногах не кожаные, а берестяные. Рабыня, что ли? На бледном лице выпученные водянисто-голубые глаза – глупые-глупые.

– Хоть бы о мальце подумала! Дай-ка его сюда, гляну, что с ним…

– А ты устал, охотник, – хрипло сказала вдруг молодка. – Его тебе не взять!

Ильмо взглянул на нее с удивлением… и тут ему вдруг померещилось, что девчонка как-то неладно усмехнулась – как оскалилась. Он отступил на шаг и в упор уставился на молодку, левой рукой неловко нашаривая на поясе нож. Чем дольше он смотрел на нее, тем ярче под человеческим обликом проглядывало нечто другое – поросшая редким белым мехом тощая тварь в обрывках платья…

Оборотень!

Росомаха, по лицу Ильмо поняв, что он распознал ее настоящее обличье, снова оскалилась, растянула губы в злой улыбке.

Не как безответная рабыня, а как охотница над добычей – попробуй, отбери!

Несколько мгновений они мерялись взглядами. Ильмо шевельнул правой рукой и заскрипел зубами от боли. Тогда он левой рукой вытащил из поясных ножен охотничий нож – добрый, заговоренный, словенской работы. Вот же угораздило встрять в свару двух хийси! Оборотень-росомаха с древесным выродком добычу не поделила, а он ей еще и помог.

Небось нарочно приняла вид девчонки, чтобы заручиться помощью охотника!

Росомаха – голова зверя на теле женщины – предупреждающе раскрыла красную пасть с мелкими острыми зубками, насмешливо улыбнулась, приподняв верхнюю губу и сморщив коричневый нос, и по-звериному легко отпрыгнула назад с прогалины в ельник. В тот же миг Ильмо с силой метнул нож, целясь ей в морду. Ловкий вышел бросок, даром что с левой руки.

Раздался резкий вскрик, как будто бы издалека. Девчонка развеялась в воздухе, осыпались изодранные грязные тряпки – остатки рубахи и юбки, – и на землю упала мохнатая звериная тушка.

– Вот и поохотился, – выдохнул Ильмо и наклонился, чтобы поднять с земли ребенка.

– Иди сюда, дитя, не бойся…

Внезапно младенец, до того казавшийся мертвым или беспамятным, открыл глаза. Кровь застыла в жилах Ильмо: в левой глазнице ребенка было два острых зрачка.