Московский чудак. Москва под ударом

12

– А пропо?, – скажу я: Лиховещанские, Кулаковы при их состоянии – ставят на стол всего вазочку с яблоками, да подсохшие бутербродики с сыром, а, как его, Тюк…

– Двутетюк, а не тюк.

– Двутетюк…

– И не стыдно тебе, – повернулся профессор, – дружок, заниматься такими, – ну, право же, – там пустяковинами.

Василиса Сергевна перетянулася злобами:

– Жизнь такова: это вы улетаете все в эмпиреи свои, не принявши в расчет – скажу я, – что у Наденьки нет выездного парадного платья.

– Мой друг, – и профессор подкинул свой ножик, – то – мелочи; ты посмотри-ка: – вот алгебра, приподымается буквой над цифрой, – наставился носом на муху; тогда Василиса Сергевна заметила:

– Мы-то – не цифры: у Задопятова сказано…

И зачитала она:

Тебе внятно поведуют взоры.

Ты его не исчислишь числом, —

Тот порыв благородный, который

Разгорается в сердце моем…

– Задопятову я вышиваю накнижник.

Опять Задопятов!

– Ну, что ж, – вышивай: хоть… набрюшник!

Стоногие топы пошли коридором, наткнулись на Митю.

– Ну, кто – дело ясное – спрашивал?

– Спрашивали… по русскому языку…

– Ну и, собственно говоря, что же ты?

Митя знал, что с «четверками» сына не мог бы никак помириться отец, что на «тройки» кричал бы, от «двойки» бы слег; Митя – вспыхивал, супился, грыз заусенцы.

– Я… пять… получил…

– Ясное дело: что ж ты одежду разъерзал! Мазуля!

И в серые сумерки, где выступали коричнево-желтые переплеты коричнево-серого шкапа, профессор прошел псовой мордою; там со стола пепелилось растлением множество всяких бумаг, бумажонок, бумажек, бумажечек – черченых и перечерченных; щупал мозольный желвак (средний палец на правой руке) и бумажки надсверливал глазками (перечеркнуть перечерки последнего вычисления в перепере… и так далее); суетуном потопатывал он.

И копался, трясясь жиловатой рукою над полкой, отыскивая ему нужное изыскание Бэна, стоял – второй том; первый том – черт дери – провалился сквозь – черт дери – землю. С недавнего времени взял на учет один факт: исчезала за книгою книга; математические сочинения оставались нетронутыми; все же прочие трогала чья-то рука.