Державный плотник

Зато ворота настежь, вылетай из темной темницы...

– Ох! Чтой-то ты!

– Дело говорю... Мы бы с тобой знаешь что?

– А что? Говори – не томи!

– Вольные пташки... Ты в Архангельской, а я...

Голос смолк. Феклис напряженно прислушивался.

– А ты? – послышался робкий вопрос с дрожью в голосе.

– Я на Дон... Там вольная жизнь... Казаки сказывали, там всем бегунам рады.

– Ах, Господи! Как же так? Для чего на Дон?

В голосе вопрошающей слышались слезы.

– Куда же мне? Мне к родной стороне путь заказан, я, чу, отпет, заживо.

– Ах, Боже мой! Что ж это такое!

– Так, Оленушка... Уж так, чу, мне на роду написано, мертвой печатью припечатано...

– Господи! Да ты еще такой молоденький... ты... Вон я.

– Что ж, не пропаду... А пропаду, все же легче, чем тутока изнывать...

– А я-то!.. Княжич!..

Больше не было слышно. Казалось только, что кто-то всхлипывал...

Феклис мрачно сверкнул глазами...

– Ноне же ночью прокрадусь к воеводе, и будь что будет! – прошептал он и исчез в башне.

– И как он, Спиря-то, узнал, что стрельцы ноне утром на вороп пойдут? – слышались голоса черной братии, сходившей со стены.

– Как? Знамо: он святой человек, в сониях видит.

– В сониях, это точно... А не узнай он вперед в сониях-ту, что они, еретики, задумали, ну, и капут бы нам.

– О-о-охо-хо! И святок бы не дождались.

– А он, как и ни в чем не бывало: вона опять с своими голубями хороводится.

Спиря все слышал, разговаривая с голубями... «Не в сониях я видел, – думал он про себя, – а из своей печерочки все выглядел да подслушал.

.. О печерочке-то никто не ведает, Оленушка одна знает, да и то не все».

Спиря жестоко ошибался: тайну юродивого знала не одна Оленушка; знал еще кто-то, и знал все...

– В сониях, то-то в сониях! – шептал и Феклис, сходя со стены. – И сония его не помогут; как я свою-то струну трону... Ух, загудит струна! А все из-за этой пучеглазой... Эх! Была не была!

XV. ПЕРЕБЕЖЧИК

На монастырь спустилась ночь темная, непроглядная.

Небо заволокло с запада мрачною пеленою, и бесконечная пелена эта, словно бы разодравшись от края до края, стала сыпать на остров тучи снегу. Он падал на землю тихо, ровно, не кружась метелью и не завывая ветром. Тишь стояла мертвая. Весь остров казался похороненным под снегом.

А между тем за одним из уступов монастырской стены, вдоль береговой покатости, где весной Оленушка сплетала венок из серо-зеленого мха, медленно двигалось что-то темное.