Радуга тяготения

В лучшем случае она воспевает поток, мимолетность, из которой – среди внезапных небесных низвержений, таинственных приказов, что поступают из темной суеты ночей, для него самого лишь праздных, – он может выкроить миг-другой там и сям, дни снова холодеют, по утрам иней, пощупать груди Дженнифер под холодной шерстью свитера, надетого, чтобы чуточку согреться в угольно-дымном коридоре, дневное уныние коего он никогда не узна?ет… чашка «Боврила», на йоту не дотянувшая до кипения, обжигает его голую коленку, и Айрин, нагая, как и он, в глыбе застекленного солнца, перебирает драгоценные нейлоновые чулки, ища пару без дорожек, и каждый пробит вспышкой света из зимней наружной шпалеры… у Эллисон стильные гнусавые американо-девичьи голоса верещат из бороздок какой-то пластинки сквозь терновую иглу маминой радиолы… тискаешься ради тепла, по окнам сплошь затемнение, ни проблеска, лишь уголек их последней сигареты, английский светлячок, по прихоти ее скачет скорописно, за собою оставляя след – слова, которых ему никак не прочесть…

– И что дальше? – Ленитроп безмолвствует.

 – Эти твои «ЖаВОронки»…[8 - От ЖВО – Женский вспомогательный отряд ВМС Великобритании.] когда тебя засекли… – Потом замечает, что Ленитропа, который не продолжает байку, всего колотит. Вообще-то его колотит уже некоторое время. Тут холодно, но не до такой степени. – Ленитроп…

– Не знаю. Господи боже. – Впрочем, занимательно. Дичайшее ощущение. Не выходит остановиться. Он поднимает воротник «Айковой тужурки», руки прячет в рукава, так и сидит.

Наконец, после паузы, движется сигарета.

– Не слышно, когда они прилетают.

Галоп понимает, что за «они». Отводит глаза. Краткое молчание.

– Конечно, не слышно – они же сверхзвуковые.

– Да, но… не в том дело, – слова прорываются наружу через пульсацию дрожи, – другие, эти V-1, их слышно. Верно? Может, есть шанс убраться с дороги. А эти хреновины сначала взрываются, и-и потом слышишь, как они прилетели. Только если мертвый, ты их не услышишь.

– В пехоте та же петрушка. Сам знаешь. Ту, которая твоя, никогда не слышно.

– Э, но…

– Считай, Ленитроп, что это очень большая пуля. Со стабилизатором.

– Господи, – стуча зубами, – ну ты утешил.

Галоп, тревожно склонившись в хмельной вони и бурой мгле, терзаемый Ленитроповым мандражом более, чем любым собственным фантомом, умеет отогнать наваждение лишь по установленным каналам – и они, так вышло, ему известны.