Завидное чувство Веры Стениной

Вера пересчитывала родинки и веснушки на Гериной спине, пока не надоело:

– Ты спишь?

Гера неохотно повернулся. Даже плакатный Шварц смотрел с куда большей теплотой.

– Я по утрам всегда такой.

Вера второй раз за это утро встала, но теперь ещё и оделась – ойкнула, когда джинсовая ткань коснулась чуть-чуть подсохших ранок.

Гера вышел её проводить, обнял неловко, как подросток. Телефон записал карандашом на обоях, Стивен Сигал сморщился, запоминая цифры.

Сосны зашумели, когда Вера шла мимо – осуждали её, как старушки.

Конечно, она заблудилась – вышла к тупиковой стене, серой, с натыканными в бетон острыми белыми камушками. Скромный шарм типовой архитектуры.

Вера долго петляла между гаражами, но в конце концов оказалась на той самой автобусной остановке, до которой ковыляла вчера. Счастья заметно убавилось – часть съели фотографии, часть – утренний Гера, такой не похожий на себя ночного и вчерашнего. И всё же Вера бережно несла остатки счастья, чтобы дома не спеша прожить эту историю ещё раз.

А потом она будет ждать звонка – и это тоже прекрасное занятие.

Главное – ни в коем случае не рассказывать ничего Копипасте.

Это её не касается.

Ровно через пятнадцать минут Вера стучала кулаком в железную дверь подъезда. Никто и не подумал открывать. Копипаста жила на первом этаже, и Вера пошла в обход, напугав до полусмерти крохотную болонку – та как раз присела по малой нужде на клумбе, окружённой старыми автомобильными покрышками, раскрашенными в разные цвета.

А тут вдруг Вера – на бешеной скорости, с сигаретой. Глядя на собачонку, Стенина решила: никогда не заведу такую, ни за что!

Окно у Юльки было приоткрыто, но шторы плотно задёрнуты.

– Юлька! – шёпотом закричала Вера.

Штора ушла в сторону легко, как занавес в театре, и Вера увидела красивую Копипасту – похожую на рафаэлевскую Мадонну в кресле. Евгения с толстенькими ножками в пережимчиках – вот ещё одно словечко под стать маминой тите – улыбнулась беззубым ртом.

– Ты что, не слышишь?

– Мы спали, – важно сказала Юлька.

Видно было, что она ещё сердится, – самые остатки обиды, как осадок на дне кофейной чашки.

– Пустишь? – спросила Вера.

– Нет, конечно, – ответила Юлька и пошла открывать дверь.

Дома у Калининых всегда стоял особенный запах – именно стоял, как туман на болоте. Вере, с её обострённым обонянием, ещё в детстве казалось, что запах этот должен иметь зримую, осязаемую форму, что его можно увидеть и потрогать.