Глиняный мост

Когда он бывал там с Кэри, Окружность иной раз как бы раздвигалась.

Домашний хлам торчал, будто далекие монументы.

Жилые кварталы, казалось, куда-то отступали.

В тот вечер после ее «списков» и Матадора в пятой скачке она монотонно заговорила о конюшнях. Он спросил, будет ли она в следующий раз участвовать в настоящих скачках, а не только работать на дорожке. Кэри ответила, что Макэндрю молчит, но знает, что делает. Если его донимать, это задержит ее еще на месяцы.

Конечно, все это время она лежала головой у него на груди или прижавшись к его шее: самый любимый из его любимых моментов.

В Кэри Новак Клэй нашел человека, который знал его, который был им во всех, кроме одного, важнейших для жизни смыслах. Еще он знал, что, если бы только могла, Кэри все бы отдала, чтобы и этой разницы не осталось.

Причина, по которой он носил прищепку.

Она отдала бы свое жокейское ученичество или свой первый выигрыш в Первой группе, не говоря уже про участие в любых известных скачках. Не сомневаюсь, она отдала бы даже участие в скачках, что останавливают всю страну, или в тех, которые она любила даже больше: в Кокс Плейт.

Но не могла.

Однако, ни секунды не колеблясь, она смогла понять, как его проводить, и потихоньку она молила. Мягко, но деловито:

– Не уезжай, Клэй, не бросай меня… но поезжай.

Будь она персонажем гомеровского эпоса, звалась бы Зоркая Кэри Новак либо Кэри Новак Драгоценноокая. В этот раз она дала ему понять, как жестоко будет скучать, но и то, что она ожидает – или, вернее сказать, требует, – чтобы он исполнил должное.

Не уезжай, Клэй, не бросай меня… но поезжай.

В тот день, уходя, она вдруг спохватилась.

На середине Арчер-стрит девочка обернулась:

– Эй, а как тебя зовут?

Мальчик, стоя у крыльца:

– Клэй.

Молчание.

– Ну и? А как меня зовут, не хочешь спросить?

Но она говорила так, будто давно его знала, и Клэй опомнился и спросил, и девочка вновь подошла к нему.

– Кэри, – сказала она и уже пошла прочь, когда Клэй выкликнул вслед запоздалый вопрос:

– Эй, а как пишется?

Она торопливо подошла, взяла тарелку.

Пальцем тщательно вывела среди крошек свое имя, а затем смеялась, пока надпись не стала едва читаемой, – но они оба знали, что буквы никуда не делись.

Она еще раз улыбнулась ему, быстро, но ласково, и перешла через дорогу к себе.

Еще двадцать минут они лежали на матрасе, лежали молча, и Окружность вокруг них тоже молчала.

И вот что было едва ли не самым горьким.