Хроники Раздолбая

Называть приемного отца по имени-отчеству казалось чересчур официальным, по имени – панибратским, а добавлять слово «дядя» к имени человека, с которым живешь в одном доме, с каждым днем становилось все более неловко.

– Дяди по улице ходят! Сколько я вам «дядей» буду? – психанул однажды отчим, услышав, как мама и Раздолбай называют его между собой «дядя Володя».

– А как ему тебя называть? – спросила мама.

– По имени и на «ты».

– Хорошо, – согласился Раздолбай, но преодолеть барьер не смог.

В тот же вечер приемный отец услышал у себя за спиной вежливое покашливание вместо оклика и обезличенную фразу: «Мама там блины с яблоками приготовила. Очень вкусные получились».

– И что? – с намеком спросил отчим, все еще не теряя надежды.

– На столе стоят.

Трудности в общении не мешали дяде Володе считать себя настоящим родителем, и всякий раз, когда Раздолбай поступал, по его мнению, некрасиво, он усаживал его перед собой и проводил воспитательную беседу.

Он умел в двух словах показать неприглядную сторону любого поступка и делал это настолько спокойно и с юмором, что как бы ни хотелось Раздолбаю оправдать себя, в конце концов он всегда признавал неправоту и сам же над собой смеялся.

Больше всего дядя Володя стремился искоренить в Раздолбае эгоизм и собственно раздолбайство. Эгоизмом отчим считал хроническое неумение думать о других.

– Было шесть сосисок.

Почему тебе четыре, маме две, а мне хер? – спрашивал он, не обнаружив в холодильнике ужина, на который рассчитывал.

– Я думал, директоров на работе кормят! – оправдывался Раздолбай, не забывая обходить коварные «ты-вы».

– Ты бы еще дверь на ночь запер, может, нас там и спать укладывают, – говорил дядя Володя, и Раздолбай, стыдливо хихикая, клялся следить отныне, чтобы еды в холодильнике оставалось ровно на троих. Клятвы, однако, не мешали ему съесть на следующий день банку соленых огурцов, припасенную мамой для новогоднего салата, или растащить блок мятной жвачки, купленный отчимом для борьбы с сигаретным змием.

Раздолбайство приемного сына беспокоило дядю Володю больше, чем его эгоизм. До восьмого класса он прилично учился, вовремя приходил с улицы, а в свободное время кропотливо клеил модели самолетов или печатал в ванной нащелканные «Зенитом» фотографии.