Павел Чжан и прочие речные твари

– Сережу Ерофеева помнишь?

Ерофеев с лестницы упал, как сказали – приступ эпилепсии случился. Но все знали, что его избили старшаки. После больницы его отправили в интернат для психических, и больше он не возвращался. Исчезновение неприметного, вечно сопливого Сережи мало кто заметил, кровать в группе занял другой пацанчик, а у раковины появилась новая зубная щетка. Но Павел помнил.

Значит, вот она какая, эта лесенка.

– Так помнишь или нет? – с каким-то торжеством наседала Борисовна, почуяв сомнение. – Мое терпение сейчас закончится, поедем обратно, и пеняй на себя! Я здесь до ночи стоять не буду.

Ох, Константин, ради бога простите, что так вышло, я сама не ожидала…

Просто Костя мялся, озирался, печально смотрел на Павла своими впалыми глазами, словно умоляя прекратить безобразный разговор, позволить уже сделать то, ради чего они здесь собрались, и вернуться к нормальной жизни. Этого же все хотят, верно? Жизни обычной, чистенькой, чтоб как у людей. Он же не педофил и пидорас, у него просто такие потребности.

А Павлу нужны целые кости и черепушка, нормальная характеристика и медкарта без диагнозов, чтобы свалить отсюда. Чтобы поступить в институт. Чтобы жить как все. Он может и сейчас сбежать, да, – а дальше что? Бомжевать по вокзалам и все равно продаться такому вот Косте?

Мотнув головой, Павел пошел первым, свернул за гараж, шурша сухой листвой. Переступил мусорный пакет со вспоротым брюхом, скрипнул битым стеклом. Когда Борисовна уже не видела, обернулся, сунув руки в карманы.

– Только в рот, понял? – сказал строго.

– Условия здесь ставлю я, Павлуша, – ответил Просто Костя мелодичным голосом. Он коснулся челюсти Павла, того места, где выцветал полученный в школе синяк. – Я смотрю, тебя лупят.

Он расстегнул ширинку. Павел опустился на колени и зажмурился, изо всех сил желая, чтобы это всё оказалось дурным сном.

Интересно, мать делала так же? Чувствовала то же поначалу, а потом привыкла?

…Павел так и не смог привыкнуть. После встреч, поездок этих, он чувствовал себя как после ядерной войны.

«Шваль, швальшваль», – гудело в голове, раскатывалось злобным смехом, жгло кожу, оставляя воспаленные клейма: «Шваль». Ты заслужил, ты знаешь это, у тебя на роду написано сосать за деньги и ноги раздвигать, такой же, как мамаша. Шваль ты детдомовская без стыда и совести.

У него не было выбора; или же был? А Павел просто струсил, пошел по легкому пути. Сам виноват – не смог защитить себя, молчал, а значит, согласился.