Дневник неудачника, или Секретная тетрадь

Следует видеть их лица – выражения этих лиц.

* * *

Русская газета пахнет могилой и старческой мочой. Все убого и жалко – старомодно, от объявлений до статей и стихов. Даже рецепт тети Моти – что бы вы думали? Ну конечно, «Постный перловый суп». Что может быть гаже и беднее! Не гусь, не утка, не просто здоровый кусок мяса, а постный перловый суп. Вот какие мы убогонькие, серенькие, замученные жизнью.

Некая К. Мондрианова просит М. Полштоф сообщить ей свой адрес. На хуя, хочется мне спросить, на хуя, чтобы вместе тоску зеленую разводить? Им бы по отдельности держаться или с мистером Смитом и мистером Джонсоном встретиться – веселые здоровые ребята, а они, шерочка с машерочкой, адресами обмениваются.

Умершие поручики и вечные корнеты. «В старческом доме, волею Божею тихо скончался лейтенант Б.». Далее куча всяких родственников и «дядя Миша», которого почему-то выделили, скорбят. На самом деле рады безумно, напились, наверное, от счастья, что 89-летнее (!) растение наконец ушло в мир иной, измучив всех родственников и опустошив их карманы.

«На 80-м году жизни скоропостижно скончался денщик Колчака», того самого адмирала, чьи адмиральские щеки скребла лошадиная бритва у Мандельштама в стихах уже более 60 лет назад.

Скоропостижно – это в 80-то лет! Когда же не скоропостижно – в 120, что ли!

Объявление: «Делаю маленькие электрические установки». Почему маленькие делаешь, а, друг? Делай большие, как весь мир, как американцы, французы, другие люди. Кто-то просит «даму в меховом манто вернуть пакет с марками, ошибочно взятыми 11 марта».

Дама, родненькая, не отдавай ты им марки, прикупи еще конвертов, не поскупись, вложи внутрь листок бумаги с единственным моим криком «А-а-а-а-аааааааааааааааа!» и пошли это во все страны мира, на сколько марок хватит.

* * *

Хорошо убить сильного загорелого человека – твоего врага. И хорошо убить его в жаркий летний день, у соленой воды, на горячих камнях. Чтоб кровь окрасила прибрежную мелкую воду. При этом самому быть раненным ножом в бедро и, хромая, исчезнуть в прибрежных горах.

Идти, вдыхать ветер, пахнуть потом борьбы, кровью, порохом, залезть глубоко в заросли полыни да и заснуть. А проснуться – ночь, звезды, черное небо и внизу огоньки городка, куда спустившись найдешь и вино, и мясо, и танцующие под аккордеон пары…

И спускаешься постепенно. «Адьез, адьез, Сан-Хуан», – звучит навстречу хриплый голос.

«Живы мы еще, Эдуардо, – думаешь, спотыкаясь о камни… – Живы, – говоришь себе, ликуя.