Многая лета

Кем она при царе была? Чёрной костью, подай – принеси – пошла вон. А нынче? Нынче она товарищ Зубарева – председательша Домового комитета бедноты, стало быть, советская власть.

Вздохнув, она в два глотка допила стакан кипятка, подкрашенный щепотью сушёной рябины, и встала. Время позднее, пора домой. Не торопясь – никто не ждал – она перевязала вокруг шеи мягкий кашемировый платок, выменянный у какой-то бывшей дамочки за шматок сала, и решительно захлопнула толстую книгу со срамными картинками голых баб и мужиков.

Профессор Колесников из третьей квартиры говорил, что эта книга об искусстве Возрождения, и просил не пускать её на самокрутки, а отдать в библиотеку, мол, ценная вещь. Видать, от учёности у профессора мозги набок съехали, раз такое непотребство хвалит. Правильно буржуев солдаты с рабочими в кулак зажали, ох, правильно! То ли дело лубочные картинки из календарей – любо-дорого поглядеть да на стенку повесить: тут тебе и барышни в кокошниках, и лебеди по озеру плывут или мишки в лесу по дереву карабкаются, одно слово – красота!

Шум и крики на лестнице заставили её взять в руку керосинку и выглянуть наружу.

У дверей несколько солдат чуть не волоком тащили какую-то девку с растрёпанными косами. Один из патруля неловко держал в охапке ребёнка. При виде её он с явным облегчением выдохнул:

– Здесь, что ли, Домкомбед?

Мария привыкла держаться настороже и хотя понимала, что перед ней революционный патруль, на всякий случай спросила:

– А вам-то что? Вы кто такие будете? Предъявите мандат.

– Редька тебе, а не мандат, – оборвал её пожилой красногвардеец в мятой папахе, – видишь, руки заняты. Сперва прими груз, – он кивнул головой на молодайку, которая слабо простонала то ли «ай», то ли «ой».

– Да вы что, мужики? Куда мне её? – едва не в голос взвыла Мария. – У меня и так хлопот полон рот!

– А нам тем более такую обузу не надо. Мы город охранять поставлены, а не цацкаться с убогими. – Пожилой обернулся к солдату с ребёнком. – Давай, Сомов, клади чадо на стол, да пошли отселева.

Некогда прохлаждаться: нас с караула никто не снимал. – Он косо взглянул на Марию. – Ты власть, ты и разбирайся.

Топоча сапогами, патрульные ушли, оставив на полу женщину, а на столе – орущего ребёнка. Он выгибался дугой возле чернильницы-непроливайки. От его настырного крика закладывало уши. Девочка – а Мария враз определила, что младенец женского пола, – была крепенькой и голубоглазой, со светлыми волосиками на потном лбу.