Поцелуй у ног богини

Случались помехи, тогда Амиру приказывали лезть на крышу и шевелить антенну, а мама из двери кричала вверх:

– Лучше, бета, плохо, бета, сынок, потряси её ещё, наклони маленько. Да что ты возишься?! Риши уже идёт к Моули!

Так же трясли антенны дети на других крышах. Сотни детей на плоских прямоугольных крышах под раскинувшимся небом Бенгалии.

«Как огромна сила кино», – думал Амир. Рыбы, ставшие тяжелей, медленно открывали рты: «Ты уедешь в царство колониальных особняков, Амир, в мир изумрудных лужаек, будешь драться над пропастью, танцевать под дождём с возлюбленной в сияющих вспышках, ты сам будешь этим миром, мальчик».

Амир любил грустные песни. Когда пели про любовь, он чувствовал, что какой-то неназванный орган под рёбрами ноет. Про себя он называл это болью сердца. Сердце и голос должны петь вместе, тогда песня умещает город, неторопливые реки Дамодар и Аджай, любимую, которая родилась для него из взбитого космического молока и живёт где-то на свете. Он пел так сердечно, что отец купил ему гитару и нашёл учителя музыки, уроки которого Амир прилежно посещал.

В пятнадцать лет он в первый раз увидел белую девушку. Зелёные глаза, жёлтые волосы, а сама – цвета бумаги, пенджабского храма, траурного сари. Рот красным накрашен. Показывали её в конце передачи, в которой вечно обсуждали выборы, права женщин и детские браки в городских трущобах и сельской глуши. Всё это стоило перетерпеть ради серебряных спиралей, которые бежали по экрану в финале.

Из спиралей появлялась желтоволосая махарани и призывала покупать билеты авиакомпании, которая соединит Индию со всей планетой. Ради сорока секунд её выступления Амир смотрел передачу от начала до конца, записывая в подсознание печали родной страны. Рыбы роху с тугими боками и красноватыми плавниками тихо говорили: «Женись на белой девушке, Амир, все залюбуются на вас, ты станешь раджой во дворце вселенной». Хитрые рыбы глядели хищно и насылали сладострастные видения по ночам.

Все женщины на сотни километров вокруг были оттенка кофе. Девчонки переулка из тощих чумазых существ, с которыми они играли на дороге стеклянными шариками, превратились в незнакомок, молчаливых, словно беременных какой-то тайной. Стали носить длинные одежды и держаться в стороне. Ах, какие они были красивые и неясные, как звенели, качались у них совсем близко к шее серёжки, а всё, что так хотелось рассмотреть, пряталось в волнах ткани.