Пир

 – Тебя, Сережа, надобно на каторгу сослать…

– За что… ха-ха… за каламбуризм? – тяжело успокаивался Мамут.

– За пытку смехом… ой… хи-хи-хи… – извивался Румянцев.

– Сергей Аркадьевич – настоящий… ох… инквизитор… – вздохнула раскрасневшаяся Румянцева.

– Палач! Палач! – качал головой Лев Ильич.

– Аринушка, прошу вас. – Саблин поставил перед ней тарелку.

– Как же я теперь есть буду? – искренне спросила она.

Новый приступ хохота обвалился на гостей. Хохотали до слез, до колик. Мамут уперся багровым лбом в стол и рычал себе в манишку.

Румянцев сполз на пол. Его супруга визжала, всунув в рот кулак. Лев Ильич плакал навзрыд. Батюшка хохотал просто и здорово, как крестьянин. Саблин хрюкал, сопел, хрипел, молотя ногами по полу. Арина мелко хихикала, словно вышивала бисером.

– Ну все! Все! Все! – вытер мокрое лицо Саблин. – Finita!

Стали приходить в себя.

– Похохотать хорошо, конечно, голову прочищает… – тяжело выдохнул Мамут.

– Говорят, можно эдаким манером и заворот кишок схлопотать, – глотнул вина Румянцев.

– От доброго смеха никто не умирал, – огладил бороду батюшка.

– Господа, продолжим, продолжим, – потер руки Саблин. – Пока Настя теплая. Сашенька-свет, положи-ка ты мне… – он мечтательно прищурился, – потрошков!

– А мне – шейки.

– Мне – плечико, Сашенька, голубушка…

– Бедро! Только бедро!

– Можно… там вот, где корочка отстает?

– Александра Владимировна, от руки будьте любезны.

И вскоре все уже молча жевали, запивая мясо вином.

– Все-таки… необычный вкус у человеческого мяса… а? – пробормотал Румянцев.

 – Дмитрий Андреевич, вы не находите?

– Мясо вообще странная пища, – тяжело пережевывал Мамут.

– Это почему же? – спросил Саблин.

– Живое потому что. А стоит ли убивать живое исключительно ради поедания?

– Жалко?

– Конечно, жалко. Мы на прошлой неделе в Путятино ездили к Адамовичам. Только от станции отъехали – ступица подломилась. Дотащились до тамошнего шорника. А пока он новую ладил, я на ракиту присел, эдак в теньке.

Ну и подошла ко мне свинья. Обыкновенная хавронья. Встала и смотрит на меня. Выразительно смотрит. Живое существо. Целый космос. А для шорника – просто семь пудов мяса. И я подумал: какая все-таки это дичь – пожирать живых существ! Прерывать жизнь, разрушать гармонию только для процесса переваривания пищи. Который кончается известно чем.

– Вы просто как Толстой рассуждаете, – усмехнулась Румянцева.

– По проблеме вегетарианства у меня с графом нет расхождений.