Сука

Но прошло еще два года, и теперь уже на соответствующие вопросы им приходилось отвечать, что проблема в том, что она никак не беременеет. Люди стали избегать этой темы, а тетушка Хильма посоветовала Дамарис сходить к Сантос.

Несмотря на свое мужское имя, Сантос была женщиной, дочерью негритянки из Чоко и индейца из нижнего Сан-Хуана. Она хорошо разбиралась в травах, умела разминать тело и вправлять кости, а также исцеляла тайным словом, то есть путем заговоров, молитв и заклинаний. К Дамарис она применила то, другое и третье, всего понемногу, а когда увидела, что той ничего не помогает, заявила, что проблема, верно, в муже, и велела привести и его.

Рохелио, хотя ему эта суета совсем не нравилась, пил все снадобья, повторял все молитвы и терпел все притирания и растирания, которыми его пользовала Сантос, но по мере того как времени проходило все больше, а Дамарис по-прежнему оставалась бесплодной, он становился все менее сговорчивым, и наконец настал тот день, когда он заявил, что больше туда не пойдет.

И хотя Дамарис с Рохелио продолжили жить под одной крышей и спать в одной постели, целых три месяца они не разговаривали. Однажды вечером Рохелио пришел домой навеселе и заявил жене, что он тоже хочет ребенка, но без вмешательства какой-то там Сантос, какой-то чертовой травы, растираний или заклинаний, и что если есть на то ее воля, то вот он перед ней – чтобы попробовать еще и еще раз. Комната, где они жили, была не чем иным, как кладовкой довольно большого дома, который давно уже перестал считаться лучшим во всей деревне.

Изъеденный термитами и покрытый плесенью, он теперь переживал времена упадка, а комнатка их была настолько тесной, что там едва помещались двуспальная кровать, коробка телевизора и газовая плита на две конфорки. Зато окно выходило на море.

Дамарис замерла на какое-то время возле окна, ощущая на своем лице морской бриз с запахом ржавчины. А когда Рохелио разделся и лег, она закрыла окно, вытянулась рядом с ним и принялась его ласкать.

Той ночью они любили друг друга, не думая ни о детях, ни о чем ином, и больше уже не возвращались к этой теме. Лишь иногда, услыхав о беременности какой-нибудь знакомой или о рождении в деревне очередного ребенка, она, зажмурив глаза и крепко сжав кулаки, принималась тихо плакать, едва лишь он засыпал.

К тому времени, когда Дамарис исполнилось тридцать, их материальное положение несколько окрепло, и они перебрались в более просторную комнату того же дома.