Огнем и мечом

При ляхе три письма нашли: одно до самого кошевого, второе тебе, третье молодому Барабашу. Об том уже вся Сечь знает.

– А кто писал? Не знаешь?

– Кошевому – князь: на письме печать была; кто вам – неизвестно.

– С о х р а н и Б о г!

– Если тебя в письме явно другом ляхов не называют, то обойдется.

– С о х р а н и Б о г! – повторил Татарчук.

– А может, ты и сам чего за собой знаешь?

– Тьфу! Ничего я за собой не знаю.

– Может, кошевой письма в ход не пустит, потому как и ему своя голова дорога.

Ему ведь тоже письмо было.

– А что ж…

– Но ежели ты чего за собой знаешь, тогда… – Тут старый кантарей еще более понизил голос: – Беги!

– Как это? Куда? – беспокойно спросил Татарчук. – Кошевой по островам дозоры поставил, чтобы никто к ляхам не ушел и про здешние дела не донес. На Базавлуке стерегут татары. Рыба не проплывет, птица не пролетит.

– Тогда спрячься, ежели можешь, в Сечи.

– Найдут. Разве что ты меня тут на базаре между бочками спрячешь? Ты ведь сродник мне!

– И брата родного не стал бы прятать.

А если смерти боишься, напейся: пьяный ничего не почуешь.

– Может, в письмах ничего и нету?

– Может быть…

– От беда! От беда! – сказал Татарчук. – Ничего за собой я не знаю. Я добрый молодец. Ляхам враг. Да хоть бы ничего в письме и не стояло, бес его знает, что лях на раде выложит. Он же меня погубить может.

– Это с е р д и т и й л я х: он ничего не выложит!

– Ты был у него сегодня?

– Был.

Раны помазал дегтем, горелки с пеплом в горло налил. Очухается. Это сердитий лях! Говорят, прежде, чем его взяли, он татар, как свиней, на Хортице порезал. Ты за ляха не беспокойся.

Угрюмый голос сечевого барабана прервал дальнейшую беседу. Татарчук, услыхав гулкие удары, содрогнулся и вскочил. Необычайною тревогою исполнилось выражение лица его и все движения.

– На раду зовут, – сказал он, ловя ртом воздух. – С о х р а н и Б о г! Ты, Фылып, не открывай, о чем мы с тобою тут разговаривали.

С о х р а н и Б о г!

Сказав это, Татарчук схватил лоханку с водкой, поднес ее обеими руками ко рту, наклонил и стал жадно пить, словно спешил мертво напиться.

– Пошли! – сказал кантарей.

Барабан бил все настойчивее.

Они вышли. Предместье Гассан Баша было отделено от майдана валом, окружавшим непосредственно кош, и воротами с высокой башнею, с которой глядели жерла поднятых на нее пушек.