Огнем и мечом

Кто татар в рубежи Речи Посполитой пускал, чтобы затем на возвращающихся и награбленным отягощенных добычи ради нападать? Вы! Кто – Господи! – народ христианский, своих, ясырями отдавал? Кто величайшие смутьянства затевал? Вы! От кого ни шляхтич, ни купец, ни кмет не упасутся? От вас! Кто братоубийственные войны раздувал, дотла жег деревни и города украинные, грабил храмы Божьи, бесчестил женщин? Вы, и еще раз вы! Чего же ты теперь хочешь? Чтобы вам привилегии на братоубийственную войну, разбой и грабительство были даны? Воистину вам более прощено, чем отнято! Ибо хотели мы membra putrida[58 - гниющие члены (лат.

).] лечить, не отсекать[59 - Исторические слова Жолкевского. – Примеч. автора.], и не знаю – есть ли такая держава на свете, кроме Речи Посполитой, которая бы, таковую язву на собственной груди имея, столько снисхождения и терпеливости проявила! А какая благодарность за все это? Вот он спит, твой союзник, но Речи Посполитой враг заклятый; твой приятель, но супостат креста и христианства, не королишко украинный, но мурза крымский!. . С ним ты пойдешь жечь собственное гнездо, с ним пойдешь судить братьев! Но ведь он тебе впредь господином будет, ему стремя будешь держать!

Хмельницкий опорожнил еще чарку.

– Когда мы с Барабашем в свое время у милостивого короля были, – ответил он угрюмо, – и когда жалились на кривды и утеснения, государь сказал: «А разве не при вас самопалы, разве не при сабле вы?»

– А если б ты царю царей предстал, тот сказал бы: «Простишь ли врагам своим, яко я своим простил?»

– С Речью Посполитой я войны не хочу!

– А меч ей к горлу приставляешь!

– Казаков иду из цепей ваших вызволить.

– Чтобы связать их лыками татарскими!

– Веру защитить!

– С неверным на пару.

– Отыди же, ибо не ты голос моей совести! Прочь! Слышишь?

– Кровь пролитая тебя отягчит, слезы людские обвинят, смерть суждена тебе, суд ожидает.

– Не каркай! – закричал в бешенстве Хмельницкий и блеснул ножом у наместниковой груди.

– Бей! – сказал пан Скшетуский.

И снова на мгновение воцарилась тишина, снова было слыхать только храп спящих да жалобное поскрипывание сверчка.

Хмельницкий какое-то время держал нож у груди Скшетуского, однако, содрогнувшись вдруг, опомнившись, нож уронил и, схватив четверть, припал к ней. Выпив почти все, он тяжело сел на лавку.

– Не могу его прирезать! – забормотал он. – Не могу! Поздно уже… Неужто рассветает?..