Золото тигров. Сокровенная роза. История ночи. Полное собрание поэтических текстов

И я выковываю стихи о жизни и смерти

из луча этой улицы,

широкой, истерзанной:

только ее мелодии учит меня бытие.

Горизонту предместья

Пампа:

Я различаю твои просторы в глубине предместий,

я истекаю кровью твоих закатов.

Пампа:

Я слышу тебя в задумчивом звоне гитар,

и в высоких птицах, и в усталом шуме

пастушеских телег, что приезжают с лета.

Пампа:

Мне достаточно границ моего двора,

чтобы чувствовать тебя своей.

Пампа:

Я знаю, тебя терзают

борозды, переулки и разрушительный ветер.

Поруганная страдалица, ты уже – сущая на небесах.

Не знаю, в тебе ли смерть. Я знаю, что ты в моем сердце.

Прощание

Вечер, размывший наше прощание.

Вечер стальной, и сладостный, и монструозный, как темный ангел.

Вечер, когда наши губы жили в обнаженной близости поцелуев.

Неодолимой волной захлестнуло время

нас в уже бесполезном объятии.

Вместе мы расточали страсть, не ради нас, но во славу уже подступающего одиночества.

Свет нас отверг, срочно явилась ночь.

Мы к решетке прошли под тяжестью тени, уже облегченной утреннею звездою.

Как уходят с потерянных пастбищ, я вернулся из наших объятий.

Как покидают страну клинков, я вернулся из твоих слез.

Вечер длится живой, как сон,

среди других вечеров.

Потом я обрел и миновал

ночи и дни долгого плавания.

Предчувствие любящего

Ни близость лица, безоблачного, как праздник,

ни прикосновение тела, полудетского и колдовского,

ни ход твоих дней, воплощенных в слова и безмолвье, —

ничто не сравнится со счастьем

баюкать твой сон

в моих неусыпных объятьях.

Безгрешная вновь чудотворной безгрешностью спящих,

светла и покойна, как радость, которую память лелеет,

ты подаришь мне часть своей жизни, куда и сама не ступала.

И, выброшен в этот покой,

огляжу заповедный твой берег

и тебя как впервые увижу – такой,

какой видишься разве что Богу:

развеявшей мнимое время,

уже – вне любви, вне меня.

Генерал Кирога катит на смерть в карете

Изъеденное жаждой нагое суходолье,

оледенелый месяц, зазубренный на сколе,

и ребрами каменьев бугрящееся поле.

Вихляется и стонет помпезная карета,

чудовищные дроги вздымаются горою.

Четыре вороные со смертной, белой метой

везут четверку трусов и одного героя.

С форейторами рядом гарцует негр по кромке.