Золото тигров. Сокровенная роза. История ночи. Полное собрание поэтических текстов

Исполнив свой урок

Последний – он распятым умирал,

И посреди насмешек и глумленья

Услышал: тот, что близ него страдал,

Был Бог, и вот, в порыве исступленья

Ему взмолился – помяни меня

Ты в Царствии Твоем, и грозный глас

Того вершащего все судьбы Дня

Бандиту посулил сей день, сей час,

Мол, внидет в Рай. Не изрекли ни слова

До смерти, но история для нас

Об этой казни сберегла рассказ

И о Страстях Спасителя живого.

Но как, друзья, наивна и проста

Христова друга вера, невзначай

Попавшего по первой просьбе в Рай

От низости позорного креста!

И не такая ль вера вовлекла

Его во все кровавые дела?

Адроге

Кого теперь встревожит, как когда-то,

Что потеряюсь, забредя в глухие

Куртины, где для праздного заката

И неискоренимой ностальгии

Возводят кров незримый дрозд на ветке,

Колдующий над песнею старинной,

Круговорот струи, мираж беседки,

Виденья статуй и фантом руины?

На черном черный (знаю) в запустенье

Пустой каретник проступает, сдвинув

Границы мира пыли и жасминов,

Что помнит об Эррере и Верлене.

От эвкалиптов по ночным террасам

Плывет целебный аромат былого —

Тот аромат, что вне уловок слова

И времени зовем домашним часом.

Ищу и нахожу свой долгожданный

Порог. Все тот же дом под черепицей

Рисуется, и так же из-под крана

Вода на плитки дворика сочится.

А в зоркой тьме строения пустого

Спят за дверьми сновиденные тени —

Хозяева нетронутых владений

Утраченного и пережитого.

Я знаю в этих призрачных пределах

Любую мелочь: блестки на граненом

И выгоревшем камне, повторенном

В зеркальных анфиладах помутнелых,

И стиснутое в медной пасти львиной

Кольцо, и разноцветные кристаллы

Веранды той, что в детстве открывала

Два мира мне – зеленый и карминный.

Ни бедам, ни смертям не подначальны,

Хранят свое былое эти тени,

Но все они, как всё вокруг, реальны

Лишь в памяти – в четвертом измеренье.

Там, только там от времени закляты

Сады и дворики. Пережитое

Их обвело магической чертою,

В одно связав рассветы и закаты.

Кто б смог нарушить хоть в одной детали

Строй этой жалкой и бесценной прозы,

Уже недосягаемой, как розы,

Которые в Эдеме расцветали?

И память об оставшемся за гранью

Домашнем крове я несу как бремя,

Не понимая, что такое время,

Хоть сам я – время, кровь и умиранье.