Золото тигров. Сокровенная роза. История ночи. Полное собрание поэтических текстов

Краткий праздник дружбы потаенной

с чашею, беседкой и колонной.

Надгробная надпись

Полковнику Исидоро Суаресу, моему прадеду

Пронес отвагу через Кордильеры.

Не уступил ни кряжам, ни врагу.

Его рука не знала колебаний.

Вошел в Хунин с победой, закалив

испанской кровью пики перуанцев.

Подвел итог пережитому в прозе,

сухой, как боевой сигнал рожка.

Скончался в ссылке. От него осталось

немногое: лишь слава и зола.

Роза

Худит Мачадо

Та роза,

которая вне тленья и стиха —

всего лишь аромат и тяжесть, роза

чернеющих садов, глухих ночей,

любого сада на любом закате,

та, воскресающая волшебством

алхимика из теплой горстки пепла,

та роза персов или Ариосто,

единая вовеки,

вовеки роза роз,

тот юный платонический цветок —

слепая, алая и для стиха

недосягаемая роза.

Обретенный квартал

Никому не была ведома улиц красота,

покуда в жутком вопле

зеленоватое небо не рухнуло

в изнеможенье, пролилось водою и мраком.

Силы стихий объединились,

мир наполнился ненавистью и отвращением.

Но когда радуга благословила

вечернее небо

и сады напитались

ароматами влажной земли,

мы вновь пустились в свой путь по улицам,

будто по вновь обретенным поместьям.

В каждом оконном стекле билось великое солнце,

в каждой искре дрожащей листвы

пело бессмертие лета.

Пустая комната

Красное дерево

в смутном мерцанье шпалер

длит и длит вечеринку.

Дагеротипы

манят мнимой близостью лет,

задержавшихся в зеркале,

а подходишь – мутятся,

как ненужные даты

из памяти стершихся празднеств.

Сколько лет нас зовут

их тоскующие голоса,

едва различимы теперь

ранним утром далекого детства.

Свет наставшего дня

будит оконные стекла

круговертью и гамом столицы,

все тесня и глуша слабеющий отзвук

былого.

Pocac

В тиши гостиной,

где цедят время строгие часы,

уже не горяча и не тревожа

крахмальную опрятность покрывал,

чуть охладивших алый пыл каобы,

укором друга кто-то уронил

зловещее и родственное имя.

И лег на время

профиль палача,

не мрамором сияя на закате,

а навалившись мраком,

как будто тень далекого хребта,

и бесконечным эхом потянулись

улики и догадки

за беглым звуком, брошенным мельком.

Своею низостью вознесено,

то имя было разореньем дома,

безумным обожаньем пастушья?

и страхом стали, холодящей горло.