Улыбка смерти на устах

А вдруг уже нашли труп? Та самая бабка в шляпке обнаружила и теперь звонит во все колокола?

Когда спустя час он наконец добрался до дачи, то немедленно, едва успев загнать авто в гараж, достал вещдоки, развел в бочке огонь. В бочке он заранее, еще в выходные, приготовил нарубленные сухие сучья. И даже позаботился тогда же накрыть их сверху фанеркой от дождя. Восхитился сам собой: «Какой я предусмотрительный!»

Огонь разгорелся довольно быстро. Он бросил в него пакет с одеждой и наушниками.

И «левый» телефон.

Жаль, немного повоняет пластиком, вызывая неудовольствие соседей.

Соседи у него – борцы за экологию. Да он и сам терпеть не может, когда пластик жгут. Но чего не сделаешь, чтобы избавиться от улик.

– А что это, не от вас ли дымом вчера воняло?

– От меня, батенька, от меня. Представляете, сучья сухие жег, да выронил по ошибке пустую пластиковую бутыль в огонь. И воняет, а вытащить горячо. Пока за водой бегал, она и прогорела.

Впрочем, что планировать! Всего все равно не предусмотришь.

Надо просто быть готовым к любой неожиданности. И не зевать.

Он ушел в дом, сделал себе двойной – нет, даже тройной бурбон со льдом. Стал попивать, прихлебывать.

Вещи скоро прогорели. В горе углей и золы осталось лишь лезвие ножа. Лучшее – враг хорошего, и он не собирался его доставать и куда-то прятать: закапывать, топить. Все равно огонь, скорее всего, уничтожил на лезвии остатки чужого ДНК, да и его собственные – тоже.

Римма

Римма ехала на дачу к Юлии Игоревне Камышниковой, в девичестве Порецкой, будучи в раздрае и полнейшем недовольстве собой. Что получается, думала она. Столько лет она убила на этого несчастного Пашу Синичкина, исполняла роль девочки на побегушках, подай-принеси-унеси, и вот теперь, аллилуйя, наконец, дослужилась до собственных заданий. Итак: ей поручено съездить на дачу, опросить свидетельницу. А дальше? А завтра? Так и прикажете ей бегать за Пашкой – и одновременно по его поручениям? Никакой доли в бизнесе Синичкин не предлагает, да и под венец больше не зовет.

Хватит, прожили они вместе едва ли не год и разбежались, достал он ее – и, как она тогда полагала, расплевались навсегда, на веки вечные. Но нет! Прошел год в разлуке, и такая тоска обуяла, что не стерпеть, и снова ее потянуло – и к работе, сыску несчастному, и, главное, к Пашке.