Три последних дня

Устроилась у стойки на неудобном высоком стуле.

Чашка кофе стоила ровно столько, сколько симпатичнейшая маечка, что она присмотрела для Танюшки.

«Лучше б я вовремя пришла, чтоб Мирослав сам заплатил», – подумала Юля и тут же устыдилась собственной меркантильности.

Взглянула на часы: минута до назначенного времени. Сейчас появится счастливый, с улыбкой во все лицо и, конечно, с букетом…

Хлопнула дверь: нет, не он – двое ухоженных, оживленных старушек.

– Еще кофе? Пиво? Коктейль? – участливо предложил бармен.

В горле пересохло, но ничего заказывать Юля не стала. Мирослав ведь сказал, что будет на машине. Может быть, не завелась? Или по дороге сюда его остановила полиция? Нет, ерунда. Он явно не на чахлых, вечно ломающихся «Жигулях». Да и никакой полиции на улицах городка Юля не встречала.

Она перепутала кафе? Или вообще все напутала, и молодой человек ждет ее в холле отеля? Нет, ерунда. Но… возможно… его вызвали в клинику? Допустим, срочная операция? Или… Или мама у него заболела, Мирослав говорил, та старенькая совсем.

А ведь она ни адреса его не знает, ни телефона. Да и фамилия – хотя Мирослав говорил – из головы вылетела.

– У вас что-то случилось? – не оставлял ее в покое бармен. – Давайте я принесу вам хотя бы воды! Не бойтесь, это бесплатно!..

Но Юлия лишь отрицательно покачала головой. В последний раз взглянула на часы. Мирослав опаздывал уже на сорок минут, и это могло означать лишь одно: он – не придет.

Только и останутся на память об их стремительном романе аккуратно вырезанные буквы под потолком беседки «Русалкина Хатка»: «Julia&Miroslav».

* * *

Наши дни. Карловы Вары

… – Подожди, – перебила мать практичная Татьяна. – Почему только буквы? А ожерелье?.. Где оно? И почему ты мне его никогда не показывала?

Мама с дочерью шли по лесу тем же самым маршрутом, что много лет назад, до Русалкиной Хатки. Сейчас, в феврале, деревья были голые – только зеленые пятна сосен выделялись на черном фоне.

Лицо Юлии Николаевны было строгим, величественным, спокойным. Зато глаза ее дочери азартно блестели. Таня вообще обожала романтические истории – и вдвойне интересней, когда они происходили с ее собственной мамой (которую девушка про себя непочтительно именовала скучной сушеной воблой).

– Так где, мамуль, изумруды? – повторила Садовникова-младшая.