Господа офицеры

– Милости просим, милости просим, – ласково суетился Митяич. – Кипяточку-от, кипяточку не желаете ль? Есть и хлебушко, коли голодны, есть-от хлебушек да сольца.

– Благодарствуем, – басом сказал солдат. – Есть свой припас. А кипяточку выпьем. Выпьем кипяточку, Иван Фомич?

– Беспременно, Антип, беспременно. – Чиновник достал жестяные кружки и колотый сахар в тряпочке. – Угощайтесь. Куда путь держите?

– В Киев, – нехотя сказал Федор.

– Мать городов русских, – с уважением отметил Белоногов. – А сами кто будете? Ежели по обличию – студент?

– Студент.

– Ученость, значит. Из каких же сами-с? Из дворян, поди?

– Из дворян, – с неудовольствием сказал Федор. – Место ли здесь любопытствовать, сударь?

– Нет, позвольте, позвольте, такая редкость – благородный человек среди натуры дикой. Небывалость! Наблюдаете жизнь? Да, да, приятно-с, приятно-с. Весьма!

Чиновник Федору не понравился: был болтлив, привычно гибок, все время вытирал потные руки и восторгался. Солдат, усмехаясь, молча пил чай, громко, со вкусом круша сахар крепкими белыми зубами.

Поймав взгляд, улыбнулся, сказал добродушно:

– Угощайся, барин. Не краденое.

– Спасибо, спасибо, – поспешно отказался Федор. – Мне, знаете, с малинкой.

– Простыл-от, – сокрушенно покачал головой Митяич. – Одежонка худа больно.

После чая улеглись, с головой завернувшись в армяки и накидки: ночи были росные, хоть и теплые. Солдат сразу же захрапел, дед Митяич тоненько подсвистывал ему, а чиновник все жужжал и жужжал Федору в ухо:

– Истощился я по образованности, милостивый государь мой.

Да-с. Помилуйте-с, третий год уже среди сермяги и дегтя-с брожу, третий годок! Да-с, чиновник есмь, до двенадцатого класса дослужился, до чина губернского секретаря-с. Двадцать семь лет верой и правдой, верой и правдой, а пенсиона лишен-с. Уволен несправедливо и обидно для седин своих, выброшен-с, выброшен-с, ваше благородие.

– Оставьте звать меня благородием, – глухо вздохнул Федор под армяком.

– Как можно-с, как можно-с, мы понимаем! Да-с, чиновник, крапивное семя.

Ни состояния, ни мастерства. Конечно, гордый человек в чиновники не пойдет, потому как полный произвол, полный произвол-с! Гибчайшую спину надо иметь, чтоб удержаться, гибчайшую-с. Потому, изволите ли видеть, что одно жалованье! Лижи руку дающую, лижи, даже если бьет она. Собачья жизнь-с, собачья, ваше благородие.

– Да оставьте…

– Нет, как можно-с, как можно-с. Вот среди подлого народа вынужден коротать дни своей старости.