Вояж с морским дьяволом

– Итак, Татьяна, сей дом есть твое убежище, – сказал отчим на прощание. Таня никогда в жизни не видела его таким озабоченным. – Повторяю: отсюда – ни ногой. Даже во двор не выходи. Шторы наглухо закрыть, на звонки в ворота никому не отвечать. Телефона здесь, слава богу, нет.

– Почему «слава богу»?

– Потому что у тебя не будет искушения нарушить режим молчания. А то знаю я тебя, непоседу.

– Валерочка, на работу мне позвони. Скажи, что меня скосила тяжелейшая болезнь – скажем, вирусная пневмония.

– Все сделаю, не волнуйся.

– Сколько мне здесь сидеть?

И тут впервые отчим сорвался.

– Сколько надо, столько и будешь сидеть! Ясно?!

Татьяна надула губки. И это вместо того, чтобы ее похвалить, как лихо она сбежала из ментовки.

На прощание отчим с падчерицей все ж таки обнялись.

– Спасибо тебе, Валерочка, за все.

– Я постараюсь разобраться в твоем деле.

…И начались томительные дни домашнего ареста.

В первый вечер Тане все было внове. И витая лестница на второй этаж. И вид с балкона на водохранилище. (Один из запретов Ходасевича она все-таки на две минутки нарушила, на балкон выглянула.) И полностью обставленная спальня на втором этаже – тут даже кровать с балдахином имелась.

На второй день Садовникова начала томиться. В доме нашлось только две зачитанные, заляпанные строительным раствором книжки, да и те из серии «Обожженные зоной»: «Москва бандитская» и «Москва бандитская-2».

«Может, стоит прочитать? – мрачно пошутила сама с собой Татьяна. – Ознакомиться, что ждет меня в будущем? Нравы зоны и все такое…»

И тут поймала себя на мысли, что последнюю фразу произнесла вслух. «Что ж я, как бабка, сама с собой разговариваю!» – разозлилась она и включила прежде ненавистный ей телевизор.

Сейчас у нее имелись дополнительные причины не любить проклятый ящик. Она боялась, что по всем программам будут демонстрировать ее портрет – естественно, с соответствующим закадровым текстом: «За убийство работника милиции разыскивается особо опасная преступница…»

Однако ни в «Дорожном патруле», ни в других криминальных программах о ней не говорилось ни слова.

Сначала Садовникова испытала громадное облегчение, а потом стала размышлять.