Гипсовый трубач. Однажды в России

Потом, много лет спустя он случайно выяснил, как они называются. “Сигнатюр”. Он даже подарил такой флакон жене к Восьмому марта, но ей духи не понравились. А может, почувствовала что-то. Жены чуют другую женщину, даже прошлую, даже позапрошлую, лучше, чем таможенный сеттер – наркотики…»

– А вот это неплохо! – внезапно похвалил Жарынин и по-сталински ткнул в сторону соавтора длинным мундштуком. – Талантишко-то у вас все-таки есть!

Воодушевленный до слез, Кокотов сглотнул счастливый ком в горле и продолжил:

– «…После поцелуя она, отстранившись, долго-долго смотрела ему в глаза и наконец спросила:

– Ты меня любишь?

– Да, люблю.

– И потом будешь любить?

– Боже… Ника… Конечно… – задохнулся Львов».

Режиссер от возмущения аж подпрыгнул в кресле и ухнул филином.

– Ника?! Ну почему, почему: как только романтическая любовь, так сразу: – Ника, Вика, Лика, Лина, Инна, Тина! Почему-у? Как ее звали на самом деле?

– Кого?

– Прототипшу.

– А вы уверены, что она была?

– Уверен. Про духи сами бы вы никогда не придумали.

– Почему же?

– Все потому же. Как звали деву?

– Тая… и Лена…

– Ка-ак?

– Таисия и Елена… У меня было две… два прототипа.

– Уже неплохо. Ну, Лена – слишком традиционно. А вот Таисия – прекрасное имя! Редкое. Оставили бы Таисию. А то – Ника! Тьфу! Ладно, читайте дальше, никонианец вы мой!

– «…Вопрос: “А что потом?” – Львов и сам постоянно задавал себе и, отвечая на него, все ближе подкрадывался к пониманию того, что в этом робком “а потом?” уже очнулось и распустилось сладостное, вечнозеленое слово “любовь”.

А накануне отъезда Ника сама подошла к нему и назначила свидание возле гипсового трубача, ночью, после прощального костра…»

– Верно говорит Сен-Жон Перс: женщина отдается, чтобы взять, – задумчиво молвил Жарынин. – Читайте дальше, коллега!

– «…Львов даже не слышал ее шагов, а только уловил острый запах “Сигнатюра” и ощутил, вздрогнув, как ее легкие ладони легли ему на плечи.

Он обернулся, их дыхания встретились – сначала дыхания, потом руки, губы, тела… Под платьицем у Ники не было ничего, кроме бездны женской наготы. Они любили друг друга прямо на мшистой земле, шатавшейся и кружившейся под ними. Любили прямо у подножия гипсового горниста, беззвучно трубившего в ночное небо гимн их невозможному счастью.