Дружелюбные

Над ними возвышался утес из черного бетона, связанный с внешним миром только спиралью из матового стекла на боку. Прекрасная грубость, сказал Пит. Кажется, человек появляется в этом мире для того лишь, чтобы проковырять дырку в его существовании. И при взгляде на махину это становилось понятно. Они стояли в непромокаемых куртках, и маленькие круглые стекла очков Пита, выдававшихся бесплатно Министерством здравоохранения, запотевали от дождя; вокруг, мимо подстанции и старой картонной фабрики, проезжали машины.

Те, кто в них сидел, подозревали, что эти двое занимаются чем угодно, кроме того, чем они занимались на самом деле: любовались красотой и – спустя двадцать минут – декламировали Лоуренса у высокой бетонной стены через дорогу.

– Почему бы тебе не податься в Оксбридж? – спросил однажды Лео в пабе, куда они пробрались в надежде, что никто не заметит их возраста.

Пит был неряшлив, хмур, задирист и коротко стриг виски и затылок. Баки, копну волос и вообще любую проходящую моду он презирал, отчего выглядел старше, даже мог бы поискать работу.

Однако, чтобы купить выпивку, и этого было недостаточно.

– Я бы с радостью, – сказал Пит. – Но такое не для меня.

– С чего ты взял? – возразил Лео. – Ты просто не пробовал.

– Там нет холмов. Я не смогу учиться там, где нет холмов. В Оксфорде их нет. В Кембридже тем более. Я вот в Лидс хочу. Там меня вполне устроит.

– Ты же сам говорил, что ты хочешь себя испытать.

– Я уже испытывал. Нет необходимости делать это еще раз, пока я не испытаю провал и не пойму, что это был провал.

Там целый мир. Просто женщины и мужчины, они сочиняют разные испытания и проверяют, сможешь ли ты их пройти. Ты и Том Дик.

– Том Дик ничего парень, – храбро сказал Лео.

– Когда кто-то такого роста начинает говорить по-французски, это звучит странно, – заметил Пит. – Немецкий – да, немецкий – язык для высоких. Но не французский.

– А испанский?

– Для карликов. Определенно. Никто не должен говорить по-испански, если он выше чем метр пятьдесят.

Хотелось бы мне обсуждать работы для поступления в Оксбридж наедине с тобой, думал о Пите Лео. Жаль, что это не ты. Место Пита занимал Том Дик, и это было мучительно. И вот пришли письма, и они освободились друг от друга. Или же стали прикованы друг к другу еще сильнее. Трудно сказать.

То лето выдалось особенно жарким. По сей день, четырнадцать лет спустя, его вспоминают не без удовольствия; и будут помнить всегда.