Дружелюбные

 – Просто хочу, чтобы вы окончательно и бесповоротно понимали…

Учиться – вот для чего сюда приехал Лео. Учеба происходила в другом мире, совершенно не пересекающемся с теми, более быстрыми, процессами, благодаря которым эти пятеро балдели под песни Капитана Бычье Сердце, точно знали друг друга всю жизнь. Он не был уверен, что успел с кем-нибудь подружиться, – ведь в комнате соседа, куда он пришел пожаловаться на шум, в ответ ему зевали и отводили взгляды.

На следующий день начались лекции, и после завтрака он очутился в толпе студентов, идущих на занятия.

Утро выдалось дивным – вновь в солнечных бликах и на контрасте теплых и холодных красок: густая желтизна камня и глубокая синь октябрьского неба. А вот и Три: она искоса посмотрела на него и слегка улыбнулась.

– У нас же лекция по Джордж Элиот? Я ее почти не читала, ну, «Мидлмарч». И тот прочла, потому что наша миссис Килпатрик сказала, что это лучший в мире роман. А, еще «Сайлес Марнер», но это совсем старомодная чушь.

– Что собой представляет этот парень, Эдди? – спросил Лео.

– А, этот? Да придурок. Не знаю, отчего все считают его веселым и остроумным. Затащил нас к себе в комнату и поставил эту жуткую музыку, одну запись за другой. Ты знаком с этим Томасом? Я и не знала, что вы учились в одной школе.

Он хотел сказать, что «этот Томас Дик» – отъявленный лгун, что он не ездил ни в какую Индию, никто никогда не звал его Томасом и еще пять дней назад его голос звучал иначе.

– Да, я его знал. Мы вместе поступали.

Он учился со мной в одной школе.

– Я решила, что ты учился в обычной школе, – сказала она.

Он искоса присмотрелся к ней. Глаза опущены, лицо спокойно; прижимает к груди книги. Волосы, показавшиеся ему неопрятными и спутанными, на самом деле были в милом беспорядке; чудесная растрепанность. Лишь в уголках рта таился намек на удивление.

– Ну, он сказал, что вообще тебя не знает. Забавный парень этот Томас. Люси думала, что кто-то из ее знакомых знает его родителей. Оказалось, нет. Так как у тебя с Элиот?

Тот же вопрос почти сразу же задал и преподаватель.

Лео уважал Элиот не за масштабы, а за искренность, изумление узнавания, которых можно ожидать от подобных словесных объемов. После «Даниэля Деронды» он продолжал читать, осилив «Феликса Холта» и «Сцены клерикальной жизни», не из желания завершенности или во исполнение долга, но лишь желая найти ту же силу узнавания и понимания, какую нашел в тут же вызванном в памяти лице Гвендолен Хэрлит.