Чевенгур

Что ты, в жаркой стране, что ль?

Никита сразу проглотил воду и перестал жаждать. Копёнкин сумрачно задумался. Его международное лицо не выражало сейчас ясного чувства, кроме того, нельзя было представить его происхождения – был ли он из батраков или из профессоров, – черты его личности уже стерлись о революцию. И сразу же взор его заволакивался воодушевлением, он мог бы с убеждением сжечь все недвижимое имущество на земле, чтобы в человеке осталось одно обожание товарища.

Но воспоминания делали Копёнкина снова неподвижным.

Иногда он поглядывал на Соню и еще больше любил Розу Люксембург: у обоих была чернота волос и жалостность в теле; это Копёнкин видел, и его любовь шла дальше по дороге воспоминаний.

Чувства о Розе Люксембург так взволновали Копёнкина, что он опечалился глазами, полными скорбных слез. Он неугомонно шагал и грозил буржуазии, бандитам, Англии и Германии за убийство своей невесты.

– Моя любовь теперь сверкает на сабле и в винтовке, но не в бедном сердце! – объявил Копёнкин и обнажил шашку.

 – Врагов Розы, бедняков и женщин я буду косить, как бурьян!

Пришел Никита с корчажкой молока. Копёнкин махал шашкой.

– У нас дневного довольствия нету, а он летошних мух пугает! – тихо, но недовольно упрекнул Никита. Потом громко доложил: – Товарищ Копёнкин, я тебе на обед жидких харчей принес. Чего бы хошь доставил, да ты опять браниться будешь. Тут мельник барана вчерашний день заколол – дозволь военную долю забрать! Нам же полагается походная норма.

– Полагается? – спросил Копёнкин.

 – Тогда возьми военный паек на троих, но свесь на безмене! Больше нормы не бери!

– Тогда контрреволюция будет! – подтвердил Никита со справедливостью в голосе. – Я казенную норму знаю: кость не возьму.

– Не буди население, завтра питание возьмешь, – сказал Копёнкин.

– Завтра, товарищ Копёнкин, они спрячут, – предвидел Никита, но не пошел, так как Копёнкин не любил входить в рассуждения и мог внезапно действовать.

Уже было позднее время. Копёнкин поклонился Соне, желая ей мирного сна, и все четверо перешли спать к Петру на кухню.

Пять человек легло в ряд на солому, и скоро лицо Дванова побледнело ото сна; он уткнулся головой в живот Копёнкину и затих, а Копёнкин, спавший с саблей и в полном обмундировании, положил на него руку для защиты.

Выждав время всеобщего сна, Никита встал и осмотрел сначала Копёнкина.

– Ишь, сопит, дьявол! А ведь добрый мужик!

И вышел искать какую-либо курицу на утренний завтрак.