Одинаковые

– Люсьена, ты чего сбежала? – смачно сплюнув, поинтересовался он.

Люська, отчаянно сдерживая сбившееся от волнения дыхание, густо покраснела.

– Я не сбежала. Просто ушла.

– Почему ушла? – он явно сердился.

Тут Люська, что называется, закусила удила. Вспыхнув от забурлившей в душе обиды и нахлынувшей злости, она громко выпалила ему в лицо:

– А тебя что больше бесит: что ушла или что не спросила разрешения?

Грибок даже растерялся от неожиданной агрессии, недоуменно потоптался на месте.

– Ну, и черт с тобой! Ушла и ушла. Скатертью дорога, – он повернулся и ушел, не оглядываясь.

Так закончилась первая Люськина попытка стать счастливой. Правда, потом долго душа болела. Долго она маялась, томилась, отвыкала, забывала…

Обида ведь быстро не уходит, точит и точит сердце, сковывает волю, покоряет ум и заставляет совершать необдуманные поступки. Человек теряет время, замыкается, тонет в своих обидах. Худеет, бледнеет, болеет. Но, если хватит силы и выдержки, через какое-то время начинает возвращаться к жизни.

Люська целый год ходила, не глядя на прохожих. Улыбаться перестала, аппетит потеряла, домой в село не ездила. Переживала боль свою. Скучала по Грибку. Томилась. Потом злилась и нервничала, плохо спала. Старательно вычеркивала из сердца неблагодарного мужа, выбрасывала из памяти его слова, хоронила свою несбывшуюся любовь.

А однажды, проснувшись, вдруг улыбнулась этому миру, встала под холодный душ, выпила крепкого чаю и стала собирать вещи.

Поняла она внезапно, что нечего ей делать в чужом краю, коли бог ей здесь счастья не дает. Ведь правду говорят: где родился, там и сгодился.

Собрала Люська вещи, огляделась, присела на краешек чемодана и, по древнему обычаю, помолчала на дорожку. Улыбнулась грустно.

– Ну, вот и все…

До самого села девушка сосредоточенно глядела в окно на пролетающие мимо дома, леса, луга, поля. И с каждым километром, приближающим ее к родному селу, она словно оживала, пробуждалась и воскресала.

Войдя в отчий дом, Люська кинула вещи на пол, расцеловала тогда еще живого отца и заплакала, обняв подбежавшую мать.

– Хватит! Хлебнула я городской жизни, – всхлипнув, заявила она.

Так лучшая Настина подруга опять оказалась в селе. И зазвенел ее смех, и ожил Дом культуры, наполнившись детскими голосами.

Много воды утекло с той поры, а Люська все не менялась.