Вспомнить будущее

Страшно подумать, сколько риэлторы слупили с хозяев и за этот подъезд, и за лифт – не говоря уж о самих апартаментах.

– Пойдемте куда-нибудь, – сказала Алина. – Хотя бы в кафе. Там тяжело подслушать и записать, особенно если не знают заранее, где будет встреча. Мне Миша об этом рассказывал. Он знал – а откуда, мне неведомо. Он не говорил.

– За вами следят? – осведомился я.

– Я уже ничему не удивлюсь.

И мы пошли в буфет Дома журналистов. Туда меня как-то водила первая моя супруга Наташа Нарышкина, мечтавшая в пору нашего совместного проживания снискать лавры газетного волка.

Это ей, замечу в скобках, удалось. В отличие от второй ее мечты: построить долгий и счастливый брак со мной. Брак у нас получился короткий и НЕсчастливый. И видит бог, скажу откровенно и самокритично, далеко не она одна была тому виной.

До Домжура надо было пройти минут пять по бульвару, а потом под землей пересечь Арбатскую площадь. Нетребина доверчиво оперлась о мою руку, однако молчала.

О деле своем не заговаривала, но беседу о погоде и прочих пустяках заводить не считала нужным.

Буфет Домжура имел два неоспоримых преимущества: там было полутемно и шумно.

Сейчас они оба могли пригодиться.

Я заказал – по просьбе Алины – два чая. И – без просьбы – пирожное, которое пододвинул ей.

– Я не буду! – даже с каким-то ужасом воскликнула вдова.

– Вы когда последний раз ели? Утром, например, сегодня, что вы кушали?

Она добросовестно стала припоминать, а потом с удивлением сказала:

– Я не помню.

Что кофе пила – помню, а вот ела ли при этом, не знаю. По-моему, сушки какие-то? И хлеб с вареньем? Или то вчера было? Не помню.

– Вот и поешьте сейчас. А то больно на вас смотреть. Кожа да кости.

– Похудела, да? – с надеждой спросила она.

– Да, но это впрок вам не пошло. Извините за откровенность.

А она механически отрезала кусочек чизкейка и стала жевать. А потом удивленно проговорила:

– Вкусно. – И добавила: – Я опять не знаю, с чего начать.

Как в нашу первую встречу не знала, вы помните? Когда Миша был еще жив.

Она производила впечатление сомнамбулы. Но это все-таки было лучше, чем истерика со слезами.

«Что я здесь делаю? – спросил я сам себя. – Неужели у девушки нет друзей, подруг, чтобы выговориться? Почему я должен исполнять роль ее жилетки? Я ведь не стану ей выставлять счет за эту встречу. Не настолько же я циничен и меркантилен.