История, которую нельзя рассказывать

Потом пошли непонятные звонки, когда родители были на работе. Я снимала трубку и слышала лишь какой-то треск и шипение – очевидно, это баловалось привидение, жившее раньше в квартире. Родители не верили в призраков, поэтому я не стала им об этом рассказывать, но сама забеспокоилась.

Если бы мы прижались ухом к стенам, то поняли бы, в чём дело.

Мы услышали бы, как по нашим кабелям и телефонным проводам ползают маленькие жучки и своими крохотными липкими лапками крадут чужие тайны. Но, видимо, тогда мы ещё думали, что дома безопасно.

И когда мы поняли, что случилось, уже было слишком поздно.

Сын пекаря

Был вечер, родители сидели в зале и тихо переговаривались короткими фразами – с того дня, как папа плакал, они общались только так, и я уже к этому привыкла. Из открытого окна дуло, сквозняк покачивал туда-сюда дверь моей комнаты, а из зала доносился шёпот родителей.

На полу рядом со мной лежала Большая Книга. У меня на коленях – одна из папиных книжек.

Вообще-то я должна была спать, но родители не зашли проверить, легла ли я, – точно так же они не проверяли теперь, сделала ли я уроки или как себя чувствую – может, мне грустно, или страшно, или я злюсь?

Под спину я подложила подушки. Одна из них, самая красивая, – маленькая тёмно-зелёная, с вышитой птичкой – принадлежала маме ещё в детстве. Электричества не было уже второй день, так что я читала при свете свечи. Наш город берёг электроэнергию, отдавая её заводам. Будь у нас в холодильнике еда, она бы наверняка протухла, но продукты никогда не залёживались.

– Наша страна отдаёт долг, – говорил мне раньше папа. – Строгая экономия в наших же интересах.

Но в конце марта Вождь в своём обращении к народу объявил, что все долги Румынии выплачены. С тех пор прошло уже три с лишним месяца, а электричество постоянно отключали. Очереди в магазинах становились длиннее. И всё чаще, когда мы добирались до прилавка, покупать уже было нечего.

– Нужно потерпеть, – говорил папа.

 – Всё наладится, надо только подождать.

Папа много чего мне говорил, но верил ли он в это сам, я не знала. Как и его отец, который пережил репрессии и Вторую мировую войну, папа хорошо умел говорить уклончиво, особенно когда надо было высказать своё мнение.

Я склонилась над страницей, вглядываясь в строки, залитые оранжевым светом. Слова в папиной книге были длинные и незнакомые, мне всё время приходилось их как-то себе объяснять.