Поэты и джентльмены. Роман-ранобэ

Взор Даля загорелся.

– Вернее, читали? В английских романах? Люди – и не люди. Выглядят как люди. Вампиры действуют по ночам. Неуязвимы для обычного оружия. Но солнечный свет для них убийственен. Питаются кровью… Вспомните, сколь часто находили мы в горах трупы коз с разорванным горлом. Сначала я думал, волки. Но ведь волков-то мы ни разу не видели. Не слышали воя. Не находили даже волчьих экскрементов… – И прежде, чем Тучков ответит обычное свое «не понял», быстро перевел для него на более понятный русский: – То есть говна.

– Виноват… – Тучков оторопел. На папиросе его нагорал столбик пепла. Потом упал, и тогда полковник опомнился: – Вы хотите сказать, против нас сражаются… сражались… не шотландские горные стрелки, а – вампиры?

– Да, – мотнул головой Даль, – то есть нет, – кивнул. Потряс головой, будто уповая, силясь толчком случая привести мысли в порядок, которого им так не хватало. – В форме шотландских горных стрелков, да. Помните того несчастного? Раненого? Все это сталось с ним после чесночной настойки! А ведь чеснок для вампиров…

– Виноват, – теперь уже раздраженно оборвал Тучков.

 – Вы сочинитель, господин Даль?..

«…Или врач?» – собрав последние остатки учтивости, не спросил.

Даль покраснел.

– Я пробую… сочинять… – смущенно выдавил доктор, – время от времени… разные… гм… истории. – Выдохнул и выпалил как на духу: —Но у меня нет таланта.

Тучков вскочил. Затушил о каблук и отбросил недокуренную папиросу – пропало желание и курить, и беседовать.

– Оно и видно, господин Даль.

Оно и видно.

Он счел излишним уточнять: если тяготы службы в горном Туркестане оказались для вас таковы, что… Это было очевидно: под напором трудностей доктор спятил. Ку-ку.

Даль проводил взглядом спину – даже по осанке видно было, что Тучков возмущен. Не понял, эх, – Даль выпустил клуб дыма. Глядел сквозь сизую завесу, думал.

– …Или я плохо ему объяснил? Я сам-то понимаю? Да, писателишка я скверный. Бесталанный. Ну и пусть. Зато я вижу – почти как настоящий.

Что с того, что не могу придать своим прозрениям форму. Что слова мои лишены настоящей силы… Видеть – тоже дар. Я – свидетель. Моего воображения хватает, чтобы допустить: немыслимое – существует. Невозможное – возможно.

– Яшка! – донесся голос Тучкова. – Ты говно вынес?

А Тучков прав. Вернее, «Петербургская газета». Над Британской империей уже и так не заходит солнце – когда ее восточный край погружается в темноту, на западном день только занимается.