Здесь вам не Сакраменто

А в них за местную валюту – марки, левы или форинты – можно было приобрести всё то, за чем в столице выстаивали ночные очереди, отмечались у магазинов или переплачивали втридорога. Почти тысячу томов притащила мамочка из ГДР, включая раритеты, изданные крохотными (по тому времени) пятитысячными тиражами: полное собрание рассказов Фолкнера или переписку Маяковского с Лилей Брик в серии «Литературные памятники».

Юра не забыл о тайне, которую узнал о матери от дяди Радия, и в первый удобный вечер (у отчима была лекция для вечерников) приступил к ней с расспросами.

Он как опытный расспрашиватель (всё-таки целый курс журфака за плечами) приобрёл бутылку массандровского портвейна, до которого и он, и мамочка были охочи. Под парами сладкого вина из всесоюзной здравницы он и расколол маман, или, точнее, мутер – и та подтвердила ему (не преминув заметить о совершенной секретности данного факта), что да, она и впрямь в составе первого женского космического отряда из шести человек готовилась к полёту. Однако для старта выбрали не её, а Валентину, и поэтому Галя из отряда ушла, а в конце шестидесятых группу эту вовсе расформировали, и никто из девчонок того призыва так в космос больше и не полетел.

С того вечера Юра начал исподволь работать над космической темой: то дядю Радия Рыжова расспросит, то из отца что-нибудь клещами вытянет, то из матери. Не доверяя памяти, всё записывал, шифруясь, используя свою собственную систему знаков, прятал блокноты в столе, никому не показывал.

А вскоре выяснилось, что даже родная бабушка Антонина Дмитриевна была, что называется, в теме. Оказывается, она ещё в тридцатые годы работала с будущим академиком Королёвым – для неё он был просто Серёнчиком – сначала в ГИРДе, а потом в Реактивном институте. И, оказывается (об этом в брежневском СССР никто не ведал, не говорил), великий творец советских ракетных побед и достижений Королёв был при Сталине репрессирован, чудом остался жив на Колыме, просидел шесть лет в «шарашке»… Это Юрочка тоже записывал – хотя в семьдесят седьмом, застылом и постылом году, ничего подобного опубликовать нельзя было даже подумать.

Благодаря воспоминаниям родителей и дяди Радия он погружался в весёлые и романтичные годы – начало шестидесятых, когда советские люди всерьёз готовились к посадке на Луну и до грядущего, казалось, им, молодым, было рукой подать.