Возвращение в Брайдсхед

– Эти каникулы очень-очень длинные, – сказал он с тоской. – В мое время мы отправлялись компанией куда-нибудь в горы. Считалось, что читать книги. Почему? Почему, – повторил он ворчливо, – альпийский пейзаж должен побуждать человека к занятиям?

– Я думал позаниматься на каких-нибудь курсах живописи – по живой натуре.

– Дорогой мой, все курсы сейчас закрыты. Желающие обучаться едут в Барбизон и тому подобные места и пишут на открытом воздухе. В мое время было такое учреждение, которое называлось «Клуб рисунка», – мужчины и женщины вместе, – (сопение), – велосипеды, – (снова сопение), – брюки гольф в мелкую клетку, полотняные зонты и, по всеобщему мнению, свободная любовь, – (сильное сопение), – все один вздор.

Я думаю, они и теперь существуют. Поинтересуйся.

– Главная проблема каникул – это деньги, папа.

– О, на твоем месте я бы не стал беспокоиться смолоду о таких вещах.

– Видишь ли, я несколько поиздержался.

– Вот как, – отозвался отец без всякого интереса в голосе.

– По правде сказать, я не очень-то представляю себе, как прожить эти два месяца.

– Ну, я в таких вопросах наихудший советчик. Мне никогда не случалось «поиздержаться», как ты весьма жалобно это называешь. А с другой стороны, как иначе можно выразиться? Быть в затруднительном положении? В стесненных обстоятельствах? Без гроша в кармане? – (Сопение.) – Или сидеть на мели? Или, может быть, в калоше? Скажем, что ты сидишь в калоше, и на том остановимся.

Твой дедушка говорил мне: «Живи по своим средствам, но, если окажешься в затруднении, приди ко мне, не ходи к евреям». Все один вздор. Ты попробуй. Сходи на Джермин-стрит к этим господам, которые дают ссуды под собственноручную расписку клиента. Мой дорогой мальчик, они не дадут тебе ни соверена.

– Что же ты тогда советуешь мне делать?

– Твой кузен Мельхиор был неосторожен с капиталовложениями и оказался в очень глубокой калоше.

Так он уехал в Австралию.

Я не помнил отца таким довольным с тех пор, как он когда-то нашел две страницы папируса второго века между листами Ломбардского часослова.

– Хейтер, я уронил книгу.

Книга была поднята с пола, раскрыта и прислонена к графину. Остальное время обеда он провел в молчании, иногда нарушаемом веселым сопением, которого, как мне казалось, не мог вызвать штудируемый им трактат.