Сажайте, и вырастет

То было приветствие новому постояльцу, или соболезнование, или просто короткое сообщение: беспокоиться не о чем, друг, – даже здесь, в каземате, можно не только жить, но и чирикать.

Злых уголовников я не увидел.

В камере оказалось пусто; очень светло, очень чисто и красиво. Каменный пол – коричневый, три пустые железные кровати – ярко-синие, стены – желтые. В ближнем углу, у входа, я опознал оригинальный приемник для нечистот, имевший вид конусообразной чугунной трубы, расширяющейся кверху до размеров среднестатистического человеческого зада.

Я постелил матрас и рухнул. Чтобы не видеть сине-желто-коричневую красоту, отвернулся к стене. И сразу различил на ней маленькие буквы, выведенные авторучкой: Человек – это звучит горько. Ниже была подпись: Максим Гордый.

Сейчас же лязгнула, открываясь, прямоугольная дыра в двери, «кормушка». Вертухай грянул всеми своими ключами об ее железную поверхность.

Требует внимания, догадался я и поднял голову.

– Все в порядке? – донеслось из отверстия.

– Да. Все в порядке.

– Лицом к стене лежать нельзя! До отбоя укрываться одеялом нельзя! Укрываться одеялом с головой нельзя! – сказал надзиратель подрагивающим голосом дисциплинированного хама.

Я промолчал. «Кормушка» захлопнулась с варварским грохотом.

– Эй, командир! – крикнул я. – Дай закурить! В ответ – ни звука.

Свет и воздух проникали сюда через амбразуру в торцевой стене. Я с любопытством изучил ее устройство. Сама стена здесь имела не менее полутора метров толщины.

Намертво вделанный стальной переплет удерживал в себе прямоугольный кусок толстого непрозрачного стекла, внутри армированного стальными нитями. За стеклом, в ярком свете вечернего солнца, четко различались очертания массивной решетки: вертикально стоящие трехсантиметровые прутья и мощные плоские поперечины.

Ненавижу решетки, подумал я с тоской.

Верхняя часть окна, поворачиваясь на петлях, могла приоткрываться вниз. Ухватив пальцами края створки, я подтянулся, намереваясь узнать, есть ли наверху сквозная щель и можно ли через эту щель увидеть что-нибудь происходящее снаружи здания, – но позади меня снова загремел металл.

– На окно забираться нельзя! – выкрикнул дежурный.

Я спрыгнул на пол. Дыра в двери снова оглушительно грохнула.

А чего ты хотел, спросил я себя мысленно. Коврик вдоль ряда дверей положен не для красоты, а для пользы. И обувь у надзирателя особая, мягкая – не сапоги, не ботинки, а какие-то тапочки, на манер спортивных.